Вероника Иванова - Звенья одной цепи

Я не пытался запугивать и без того чуть не наложившего в штаны парня. Но то, что я делал, было омерзительнее прямых угроз.

— Я не хотел идти с Руцем, потому и подвернул ногу. Нарочно.

Попался. Пусть я не особо искусен в рыбной ловле, но основные секреты знаю. В частности тот, что на каждую рыбу найдётся наживка, перед которой невозможно устоять. В моём случае наживкой было мнимое обещание защиты. Солдат понимал, что его ждёт наказание, но у него был выбор: либо молчать и идти под плети коменданта, либо сдать своё начальство чужому. Более начальственному.

— А почему не хотел? Вы повздорили? Может, выручку не поделили?

— Он… — Гарзо облизнул пересохшие губы. — Он сказал, что ему надоело передавать деньги, а самому получать только крохи.

— И решил малость поторговать самостоятельно?

— Да. Он сказал, что нужны лишь две подорожных. Комендант и выписал две.

Думаешь, теперь ты обеспечил себе безопасность и помощь с моей стороны? Ошибаешься. Я рассчитываю на большее, чем ты сможешь мне дать.

— А ты побоялся?

— Так если бы всё узналось… — Солдат скосил глаза, стараясь не встречаться взглядом с комендантом. — Не поздоровилось бы нам.

— А тут кстати подвернулся селянин, которому очень хотелось послужить. Впрочем, на этом месте наш с тобой разговор закончен. Можешь идти. Если командир позволит.

— Эрте…

Он бы бухнулся передо мной на колени, но не успел: по оклику коменданта адъютант вошёл в кабинет раньше.

— Пусть его покуда запрут. Потом я сам им займусь.

— Эрте! Вы же обещали! Защитите меня!..

Крики смолкли довольно быстро: наверное, парню попросту заткнули рот, чтобы не мешал отдыхающим от дежурства солдатам и не вызывал своими воплями ненужных вопросов. Комендант плотно притворил дверь и подошёл ко мне, встав с другой стороны от окна.

— А вы знаете своё дело. Хотя и молоды.

Я знаю не дело, а сотни всяческих способов, с помощью которых одни люди наживаются на других. Вот только никак не могу научиться оные применять. Может быть, потому, что меня учили совсем другому?

— Что ждёт Гарзо?

— Виселица, — коротко ответил эрте Элбен.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Не потому, что он обманул меня. За это пусть Бож прощает. Но он подвёл своего товарища, а значит, не имеет права оставаться в гарнизоне.

И конечно, выгнать его взашей или сдать суду ты не можешь, потому что тогда в луже обыденной грязи неминуемо всплывут твои собственные грешки.

— А как мы разойдёмся с вами?

Хороший вопрос. Убить меня значило бы вызвать ненужные осложнения, к тому же коменданту наверняка рассказали о нечеловеческих возможностях моей защитницы, способной отправить в мир иной весь гарнизон форта за пару минут, а то и быстрее. Стало быть, силой действовать нельзя. Надо откупаться. Осталось только узнать, сколько я стою, верно?

— Миром. Мы ведь служим одному Дарствию, эрте. Не так ли?

Он понял намёк:

— Чего вы хотите?

Покоя, уюта и безбедной жизни в окружении любимых и близких. Но пока не продвинулся к своей мечте ни на шаг.

— У вас хорошо поставлена торговля.

— Какая часть прибыли вас устроит?

Я снова посмотрел на человека, обнажённая кожа которого под горячими солнечными лучами становилась всё краснее.

— А сколько вам не жалко?

Он не думал ни мгновения:

— Половина. Идёт?

Я повернулся к столу:

— Половина? Так и быть.

— Итак, договорились?

— Да. Вы даёте мне одну из этих подорожных да ещё парня, что жарится там сейчас на вашем вертеле. И я ухожу.

Комендант непонимающе нахмурился. Пришлось пояснить пространнее:

— Здесь ваши края, эрте. Края, за которые отвечаете вы, а не я. Проводите вы кого-то через кордон или нет, ваше дело. А если учесть, что люди принимают ваше предложение для того, чтобы спасти себя и своих близких от смерти, то в каком-то смысле, вы даже делаете благое дело. И кто сказал, что за благо не надо платить?

— Вы… отказываетесь?

— От денег? Да. Но не от вашей помощи. Вдруг понадобится когда-нибудь?

Чем я хуже охотника за демонами, спрашивается? Долги тем и хороши, что их можно возвращать самыми неожиданными способами.

— Согласен.

— И велите снять его, пока он ещё способен ходить. А то тащить его на себе ни мне, ни кому-либо другому не улыбается.

Комендант понятливо кивнул, всё ещё не веря, что так легко отделался от разбирательства со Звеньями соответствующей Цепи, а я, прихватив со стола один из футляров с подорожной, отправился в комнату, где Ньяна пряталась от солнечных лучей и от себя самой.

Защитница сидела на кровати, согнувшись и обхватив бока руками, как будто у неё болел живот или что-то по женской части. И всё время тихо повторяла:

— Он такой же, как я…

Вот в этом и крылась загадка, ключи к которой я никак пока не мог подобрать. Да, они оба, и Дерк и моя защитница, были очень похожи. Двигались быстрее, чем мог уследить глаз. Били сильнее, чем способен человек голыми руками. И не будь на той поляне Ньяны, и я и патрульные лишь увеличили бы количество трупов.

— Он такой же, как я…

Я присел рядом и обнял её за плечи. Вернее, попытался, потому что длины моих рук явно не хватало.

— Ты защитница.

— И он защищал.

Да, но кого именно? Мне показалось, что только себя. Какие-то свои мысли и чувства, ограниченные, нелепые, смехотворные. Ему не было никакого дела до окружающего мира, жил сам по себе. Не знаю, давно или недавно, а впрочем, какая разница? Главное в том, что…

— Он такой же, как я.

— Но ты не такая же, как он.

Звено пятое

Где-то…

Прошло почти шесть дней. Осталось совсем немного. Но, Бож милостивый, унимать зуд становится всё труднее! Ещё чуть-чуть, и сорвусь. Охота зовёт, её звуки уже вовсю слышны. И почему я должен ждать?

Потому, что учитель велел поступать именно так.

Когда да-йин принимает желание к исполнению, он замещает его только в человеческой душе, а чтобы прорасти в тело, требуется время. Да, бывает, что всё случается в считаные часы, но таких счастливцев мало. Очень мало. И они в самом деле счастливцы, потому что не успевают заметить происходящие с ними изменения, а самое важное, не успевают пожалеть о том, на что решились.

Нет, меняться не больно. Или больно не всегда, уж это-то я испытал на собственной шкуре. Но если всё идёт, как назначено, наступает день, когда пузырь да-йинского гноя прорывается. И ты чувствуешь, как внутри тебя начинает бесцеремонно разрастаться что-то настолько чужое, что даже не знаешь, какими словами или действиями можно его прогнать, оно ведь не понимает тебя.