Алан Фостер - Инфернальная музыка

– С помощью чаропевца, – поспешила добавить Умаджи.

– Да, с помощью чаропевца.

Ансибетта взглянула на Джон-Тома, а тот знай себе рулил, не подозревая, что привлек к себе внимание дам.

– Вам не кажется, что он довольно симпатичен? В смысле грубом, неутонченном, разумеется.

Сешенше скорчила гримаску.

– Никогда не понимала, что вы, люди, находите друг в друге. Уж эта мне холодная лыс-сая кожа!

Она содрогнулась.

– Ни одного приличного когтя на лапе.

Квиквелла выпустила длинные шипы.

– И плоские морды, – добавила Алеукауна. – Поцелуй – скорее не сближение, а столкновение.

– Ничего, спасибо, мы вполне справляемся, – без малейшего смущения заступилась Ансибетта за свое племя.

– А я рада, что я не человек, – фыркнула в усы Пиввера.

Над ними возвысился могучий силуэт.

– К чему эти детские споры? – Умаджи Туурская обняла Ансибетту за плечи тяжелой лапой. – Да, природа обделила людей шерстью, но нам бы не презирать их за это, а посочувствовать! К тому же они – приматы! – К Алеукауне повернулась широченная морщинистая морда. – Более того, плоские лица, да будет вам известно, имеют свои преимущества.

– В самом деле? Хоть убей, не пойму, как можно считать плюсом отсутствие нормальной морды.

Бурное обсуждение разновидностей рыл, шкур, клыков и иных частей тела вконец допекло Маджа, тщетно мечтавшего забиться в тихий уголок, и заставило его выбирать между топом мачты и трюмом. В конце концов он плюнул и остался на месте. От него сбежала хваленая безбоязненность, прежде позволявшая дневать и ночевать в «вороньем гнезде», а состояние желудка, забившегося куда-то между пищеводом и легкими, не вдохновляло приближаться к зловонному и сырому трюму.

С помощью добродушного, а может быть, сочувствующего ветерка судно быстро бежало на юг.

Через неделю на горизонте обозначилась грозовая туча. Стоявший у штурвала Найк поманил Джон-Тома. Море заметно осерчало, а мангуст по собственному опыту знал, на что способен океан в непогожий день.

– Что вы на это скажете? – Он указал вперед. Полоса шквала, растянувшаяся насколько хватало глаз, накатывала опасным темно-серым валом. – Надо ее как-то обойти. Куда повернем, влево или вправо?

Маленькие, но сильные лапы застыли в напряженном ожидании на штурвале.

– Почему вы меня спрашиваете? – Джон-Том с тревогой разглядывал зловещие облака. На миг влажное подбрюшье бури осветила молния, бурлящая воздушная стихия окрасилась сурьмой. – Я не мореход. На этой лоханке у меня роль пассажира.

Найк нервно почесал покрытое короткой бежевой шерстью темя.

– Разве вам не по силам успокоить океан чаропением? Или хотя бы провидеть спасительный курс?

– Ничего не получится. Мой профиль – извлечение из иных реальностей одушевленных и неодушевленных предметов. С такими непредсказуемыми явлениями, как погода, мне еще не приходилось иметь дело. Я могу с тем же успехом утопить вас, а не спасти.

– Наш кораблик крепок, но не велик, и мы – не очень-то опытная команда. Времени осталось немного, скоро на нас обрушится шторм.

Неужели вам нечего предложить?

– Ну, подумать никогда не вредно, – ушел от ответа Джон-Том.

Над его плечом раздался звон. Облачко нот висело так близко, что щеке стало тепло, и настойчиво пело. «Невероятно, – подумал он, – одна и та же мелодия способна выражать самый широкий спектр эмоций, всего лишь изменяя темп и громкость».

Найк смотрел на облачко и диву давался.

– В вопросах мистических я ничего не смыслю, но спилите мне зубы, если музыка не пытается что-то сказать.

– Не правда ли, у нее беспокойный вид? – Пульсирующие крапинки кружились в считанных дюймах от глаз Джон-Тома. – Что ты хочешь сказать?

Музыка, будто в ответ, вытянулась в тонюсенькую розовую полоску, застыв над волнующимся морем в нескольких градусах правее носа корабля, и запело на пределе громкости. Это повторилось несколько раз.

Чаропевец уже знал смысл этого жеста.

– Что оно делает?

Мангуст крепче ухватился за штурвал.

– Предлагает изменить курс. Думаю, стоит последовать совету – хуже не будет. Если, конечно, у вас нет другой идеи.

– Чаропевец, я уже сказал, что я всего-навсего моряк-любитель. – С этими словами лейтенант крутанул штурвал, и нос пошел вправо. – Вы уверены в правильности этого направления?

– Нет, но я всегда уверен в музыке. Если сейчас же не встать на ее курс, мы обязательно врежемся в бурю. А так – глядишь, и спасемся.

Может быть – всего лишь может быть, – музыка знает, что делает. Уж я-то совершенно не знаю.

Ноты образовали спираль, затем овоид. С каждой переменой формы изменялся и темп. Только в одном музыка оставалась постоянной: в своем выборе курса.

Умаджи прислонилась к планширу левого борта и задумчиво глядела на воду. В считанных ярдах от ее морды кристаллизовался серебристый туман. Она с возгласом изумления отшатнулась от призрака. Джон-Том заметил, что горилла хорошо поработала над мехом на затылке и шее – уложила его в множество тонких изящных завитков. Кудряшки придавали облику могучего примата что-то трогательно-младенческое.

Среди тумана материализовалось и зависло на уровне палубы уже знакомое путешественникам насекомовидное существо. Оно уставилось на Джон-Тома.

– Здравствуйте, человек! Вы здесь! Я вспомнил то, что забыл!

– А что вы забыли? – в полной растерянности спросил Джон-Том.

– Задачу моих поисков! – Антенны качнулись вперед. – До чего же зыбкая эта штуковина – память.

Мадж облокотился о планшир и небрежным тоном заметил:

– Шеф, а ты в курсе, че меж твоим седалищем и морем ни фига нет, кроме воздуха?

– Море? О чем вы говорите? – Существо глянуло вниз, пронзительно взвыло от изумления и с впечатляющим плеском упало в воду.

– Наверное, оно собиралось появиться на палубе, – задумчиво предположил Найк. – И тут мы резко взяли право руля.

Джон-Том, не обратив внимания на слова лейтенанта, бросился к лееру. Гость беспомощно трепыхался в воде. Обладая аж восемью конечностями, он при этом совершенно не разбирался в стилях плавания.

– Я вспомнил! – Жук плевался водой. – Я вспомнил!

Джон-Том сложил ладони рупором и крикнул:

– Что вы вспомнили?

– Вспомнил… что не умею плавать! – жалобно воскликнул жук и умолк – его голова скрылась под невысокой волной.

Джон-Том уже стаскивал с себя плащ и рубашку.

Он увидел, что насекомое вынырнуло и возится с пультом у себя на спине. И снова жук окутался туманом – на сей раз скоплением серебристых искр, таких ярких, что пришлось отвернуться. Но все равно создалось впечатление, будто Джон-Тома фотографируют с сотнями ламп-вспышек. Застигнутые врасплох принцессы кричали и терли глаза.