Ричард Адамс - Шардик

Стены самого дворца отступали от подножия башен на несколько шагов. Однако — и ах, как красиво это смотрелось! — под самой кровлей часть стены за каждой башней косо выступала вперед, подпертая массивными консолями, и обхватывала ее широким кольцом так, что все они со своими острыми навершиями выглядели гигантскими вертикальными копьями, пронизывающими стены и поддерживающими крышу огромного шатра. На мраморных парапетах были рельефно вырезаны округлые листья и бутоны лилии и лотоса, похожие на языки пламени, а к ним мастера-камнерезы добавили там и сям изображения насекомых, травянистых лиан и капель росы — все во много раз больше натуральной величины. Жесткий свет полуденного солнца не придавал красоты этим искусным орнаментам, скорее подчеркивал выразительность затененного северного фасада, который возвышался над оживленными улицами, торжественно-суровый, как судья в судебном заседании. Но вечером, когда жара спадала и резкие тени размывались, косые красные лучи смягчали очертания стен, башен и являли взору все великолепие затейливой каменной резьбы — так что в закатную пору дворец походил на изнеженную красавицу, убравшую себя цветами и драгоценностями в предвкушении радостной встречи или долгожданного возвращения в родной дом. А на утренней заре, когда гонги двух городских водяных часов ударяли один за другим, возвещая о наступлении нового дня, дворец опять принимал иной облик и походил на тихое озеро, полное полураскрытых кувшинок, среди которых кружат стрекозы и стремительно носятся ласточки, зачерпывая клювом воду.

Над новым каменным карьером, немного поодаль от Леопардового холма, стоял Королевский дом: прямоугольное здание с огромным залом посередине и коридорами с рядами комнат по периметру — в прошлом оно служило казармой, но сейчас предназначалось для других целей и для другого обитателя. Рядом, к северу от кипарисовых садов и озера Крюк, находилось многочисленное скопление каменных зданий, напоминавших дома на Квизо, но более крупных. В иных из них жили высокопоставленные ортельгийцы, другие отводились для заложников или делегаций из разных провинций, прибывавших с петициями к королю или генералам чуть не каждый день в это тревожное время, когда империя вела войну за спорные приграничные территории. Обнесенная каменной оградой дорога вела за кипарисовые сады к Павлиньим воротам, единственному проходу в крепостной стене, отделяющей нижний город от верхнего.

Нижний город — собственно город, со своими мощеными улицами и пыльными переулками, днем заполоненный шумом и всевозможными, часто неприятными, запахами, а ночью озаренный луной и напоенный жасминовым ароматом; со своими калеками и попрошайками, с разной живностью и всяким товаром, с повсеместными следами боев и грабежей, с изрубленными дверями и почерневшими от огня стенами — вернется ли и он тоже из тьмы забвения? Вот здесь проходила улица менял, а дальше, по обеим сторонам падубовой аллеи, стояли дома торговцев драгоценностями — с зарешеченными высокими окнами и парой крепких парней у ворот, чтоб допрашивать каждого незнакомца, по какому он делу. Сонные мухи на открытых прилавках со сластями; запахи кожи, навоза, пряностей, пота и трав; пестрые ряды корзин на фруктовом рынке; загоны для рабов и аукционные помосты на невольничьем рынке, где повсюду пригожие мальчики, продувные чужестранцы и иноземные наречия; сапожники, деловито орудующие молотком и шилом среди шумной толкотни; куртизанки, неторопливо идущие своей особой плавной походкой, звеня драгоценностями, и искоса поглядывающие по сторонам; разноцветные лепестки в воде; летящие над улицей громкие голоса, сообщающие о продаже или ценовом предложении загадочными словами, понятными лишь адресату; перебранки, вранье, посулы, мелкие воришки, протяжные крики разносчиков, превращенные временем в песни; улицы каменщиков, плотников, ткачей, астрологов, лекарей и гадателей. Юркие ящерицы, крысы и собаки, куры и утки в вольерах, певчие птицы в клетках. Скотный рынок был сожжен дотла в ходе сражения, и на одной из перекошенных дверей храма Крэна кто-то грубо намалевал медвежью голову: два круглых уха, два глаза и клыкастая пасть. Разрушенные Тамарриковые ворота — рукотворное чудо, уступавшее в великолепии лишь Дворцу Баронов, — не подлежали восстановлению: ничего не осталось от золотых концентрических кругов филигранной работы; и от солнечного диска с фаллическим гномоном; и от спирали с часовыми делениями, украшенной изображениями юных дев, чьи прекрасные лики выглядывали из-за зеленых ветвей сикомора, листьев папоротника и синих бород лишайника; и от воздушной арфы, и от серебряного барабана, который бил сам собой, когда священные голуби слетали с высоты за кормом. Искореженные обломки великого творения мастера Флейтиля, созданного столетие назад, когда никто и помыслить не мог, что в Беклу придет война, убитые горем горожане тайно собрали среди развалин ночью накануне того дня, когда солдаты генерала Гед-ла-Дана пригнали туда подневольных работников, чтобы заложили огромную брешь в городской стене. Двое оставшихся ворот — Синие и Лилейные — были очень крепкими и вполне устраивали Беклу, оказавшуюся в опасном положении города, окруженного явными и скрытыми врагами.

Этим облачным весенним утром поверхность Крюка, подернутая рябью от южного ветра, напоминала тускло блестящую глазурь с мелким рельефным узором. У пустынного юго-восточного берега, от которого отлого поднимались вверх по склонам Крэндора городские пастбища, бродили по отмелям журавли, сварливо перекликаясь, изгибая длинные шеи и вороша клювами водоросли в поисках пищи. А на противоположном берегу в кипарисовом саду прогуливались парами и группами или сидели в зеленых беседках люди. Иные из них держались важно, ступали чинно, и слуги несли за ними плащи, бумаги и писчие принадлежности. Другие же — косматые грубоголосые мужики, сущие разбойники с виду, — часто разражались громким хохотом и хлопали друг друга по плечу, изображая непринужденность, но явно чувствуя себя скованно в незнакомом, непривычно опрятном окружении. Некоторые, желая указать на свою принадлежность к военному сословию, но не имея возможности явиться сюда с оружием, приказали слугам нести за ними пустые ножны, так чтобы все видели. Многие мужчины, похоже, не знали друг друга: при встрече они обменивались сугубо формальными приветствиями — поклоном, серьезным кивком, парой ничего не значащих слов. Спустя время все собравшиеся в кипарисовом саду начали обнаруживать признаки нетерпения, даже легкого раздражения. Очевидно, они чего-то ждали и были недовольны задержкой.