Владимир Аренев - Паломничество жонглера

Слишком поздно мы поняли, сынок, что можем приходить в Тайнангин из года в год, из века в век, истощая свои сокровищницы, теряя под стенами местных крепостей сотни и тысячи людей, — и так и останемся ни с чем, никогда не завоюем эти иссушенные солнцем и круто посоленные морем земли; и — что самое невыносимое, невообразимое для многих — Сатьякалу всё равно. Они никогда не снизойдут до нас и никогда бы не снизошли, и мы, выходит, зря… (ты снова зевал, капитан: «Разумеется, зря», — ты и так это знал, тоже мне, великое откровение).

Отец горячился, понимая, что даже тебе всё равно. Махонький, сухонький, совсем не величественный, он ворочался на кровати, с которой не смел вставать, ибо так приказал лекарь, и тебе было его жалко (поэтому ты слушал), а он всё пытался объяснить то, что теперь-то ты понимаешь… только теперь. Мы верим лишь в то, сынок, что можем пощупать, — но это не подлинная вера. Еще мы верим в то, что сулит нам радости и блага в будущем, но от этой веры попахивает чернилами на расписке ростовщику. Наконец, мы верим в то, что грозит нам карой в случае неверия, — и это вера рабов под зависшим кнутом.

«Какой же ты хочешь веры, папа? » — спросил ты, чтобы не молчать.

Он не ответил, потянулся взглядом к фамильному гербу на стене, но только покачал головой и откинулся на подушки.

Заговорил о другом.

Пойми, сынок, если кнут не ударяет слишком долго, рабу начинает казаться, что так будет всегда. Но рано или поздно кнут бьет; потому что, если угодно, кнут и раб созданы друг для друга. (Ты вежливо зевал.) То же и с запретниками. Сейчас это сборище мистиков, модная игра для молодежи: «Мы бунтуем против Церкви, ах, какие мы рисковые парни!» Что, зачем, о чем — вряд ли кто-то из них представляет. И тем более вряд ли кто-нибудь из них догадывается, что Церковь сама позволила им существовать, ей это выгодно. Один лишь факт причастности к чему-то тайному, к тому, что не для всех, дает возможность нынешним запретникам не задумываться, в чем именно состоит тайна… да много о чем не задумываться! А ведь в прежние времена Братство было собранием людей, небезразличных к судьбе своей страны, вообще этого мира.

«Папа, — сказал ты, — прости, но кого сейчас волнуют судьбы мира? Только рыцарей из баллад — да и то они в последнее время теряют популярность, эти баллады. Мне лично, папа, ближе точка зрения тех, кто заботится о собственной семье, о замке, о фамильных владениях».

Отец пожал плечами и отпустил тебя, сказав напоследок: «Рано или поздно мир настигает человека — и тогда не спрячешься ни в семье, ни в замке… нигде». Ты улыбнулся и ушел к славе, блеску, вздохам красавиц, — и теперь, когда всё это у тебя есть, капитан, ты готов обменять всё это лишь на один такой разговор.

Не с кем меняться, капитан.

К'Дунель криво усмехнулся собственному отражению в пузатой ножке подсвечника. Аккуратно причесался костяным гребешком, потянулся за шкатулкой, лежавшей во внутреннем кармане. Привычным, жадным движением уложил щепоть порошка на тыльную сторону ладони, поднял руку — и замер вдруг от отвращения к самому себе. Золоченая поверхность подсвечника превратила Жокруа в пышнощекого уродца с махонькими поросячьими глазками, шеей-шестом и преогромным носом с пещерами ноздрей.

Змея язви этих исполнительных служанок, которые натирают подсвечники до зеркального блеска!

Капитан отвернулся, поглядел на рассыпанный порошок и решил, что сегодня обойдется без него. Кашу в мозгах расхлебывать, конечно, не хочется: горькая, — так ведь никто и не обещал другой.

Не обещали особых благ и при вступлении в Братство. Потому что, сколь бы ни был прав отец, называя запретников сборищем мистиков и юнцов, у которых в заднице детство не отыграло, а всё же принадлежать к ним было опасно. Церковь не раз устраивала облавы, причем те же монахи Стрекозы Стремительной, например, имели право являться в поместья с обысками, по одному лишь навету, не подкрепленному никакими доказательствами. (Много позже К'Дунель узнал, что таким образом Церковь, а часто и Корона избавлялись от неугодных; вот еще одна причина, по которой существование Братства было весьма выгодным для властей предержащих, равно как и причастность к Братству большинства знатных фамилий.)

Тем не менее уже одна церемония посвящения впечатляла: полутемный просторный зал, стен которого не разглядеть в полумраке, ряд свечей в виде обоюдоострых клинков, лица собравшихся скрыты за матерчатыми масками (что любопытно, изображающими не зверей, а людей — редкий случай), гулкий, как из колодца, голос, отдающий команды и зачитывающий строки из «Не-Бытия», новички неожиданно складным хором повторяют их.

Потом кое-кого из присутствовавших К'Дунель узнает, в том числе и господина Фейсала — последний сам откроется ему. Он же и расскажет молодому гвардейцу, тогда никакому еще не капитану, что Братство действительно состоит в основном из людей, мягко говоря, несерьезных. Но это — в основном, ибо есть и запретники другого сорта.

Их разговор будет происходить в парке фамильного замка, рядом с усыпальницей, куда только что унесли тело почившего отца. «В память о вашем батюшке, — скажет господин Фейсал, — я и решил побеседовать с вами. Он тоже был запретником другого сорта, и он считал, что вы, Жокруа, обладаете достаточно острым умом, чтобы стать одним из нас».

«Я уже стал», — осторожно заметил Жокруа.

«Я подразумеваю настоящих запретников. Тех, кто способен задумываться над причинами и связями высшего порядка, — его собеседник воздел очи к хмурому осеннему небу. — Тех немногих, кого Церковь, будь у нее такая возможность, действительно с удовольствием заточила бы в темницы. Я предлагаю вам немалый риск, но вместе с тем и немалые выгоды. Вы знаете, кто я, — и удивились бы, узнав, кто еще принадлежит к Братству».

«Но сударь, зачем я вам, и…»

«И зачем вам — мы? — завершил за него господин Фейсал. — Очень просто. Такие люди, как вы, Жокруа, просто необходимы настоящему Братству, а рекомендация вашего покойного батюшки — да будет он беспечен в новом перерождении — лучше любой верительной грамоты. Что же касается ваших интересов… начнем пока с весьма скорого повышения по службе. Я мог бы пообещать вам также славу, посулить приобщение к тайнам мироздания, но, во-первых, насколько мне известно, вы человек прагматичный (и я не считаю это дурным свойством, нет); во-вторых же, я не могу дать вам гарантий касательно славы, хотя бы гарантий того, что она будет не посмертной. А посмертная слава может интересовать всерьез лишь людей глупых, к которым я вас не отношу».

К'Дунель поблагодарил и обещал подумать над предложением. Господин Фейсал заверил его, что ни в коем случае не торопит: «Подумайте как следует, в таких делах спешка только вредит».