Ника Созонова - Красная ворона

— И куда нам теперь?

— Туда, — Рин махнул в сторону полоски леса на горизонте. — Не переживай, часа за три дойдем.

Он ухмыльнулся. В свете луны лицо стало еще старше и страшнее — меловое, похожее на посмертную маску.

— А как же она?.. — я оглянулась на машину.

— Боишься за свою одушевленную консервную банку? За ночь вряд ли что может случиться, учитывая степень безлюдности, а утром я о ней позабочусь.

Обидевшись на "консервную банку", я решила молчать весь оставшийся путь. Как назло весь день шел снег и занес ту крохотную тропинку, которой несколько часов назад шел Рин. После первого часа продирания сквозь сугробы мне стали ясны три вещи. Во-первых, итальянские ботинки на меху, гарантированно теплые, таковыми не являются; во-вторых, я вовсе не рада видеть брата после стольких лет, наоборот, я его искренне ненавижу; и в-третьих, девочка Рэна совсем не выросла и не повзрослела, несмотря на солидный возраст — по-прежнему легко ведется на безумные авантюры, а потом долго грызет локти. И вот это последнее хуже всего: люди должны меняться с возрастом, становиться устойчивыми к такого рода воздействиям и мудрыми.

До места мы добрались к двум часам ночи. К тому времени думать о чем-либо я была уже не способна. Было адски холодно, несмотря на пуховик. Ноги, отвыкшие от далеких прогулок, нестерпимо ныли.

Дом Рина — точнее, избушка — стояла на границе поля и леса. Приземистое бревенчатое строение гармонировало с зимней природой и казалось вышедшим из детской сказки. На подоконнике маленького оконца горела керосиновая лампа, посылая в окрестный мрак уютный оранжевый свет.

— Тебя кто-то ждет там?

— Да. Кусочек индийского солнца и тибетского неба, лоскут зелени с тихоокеанского островка и кубинские сигары. Заходи, не бойся — ничто из этого не будет против твоего присутствия.

Внутри из крестьянского быта присутствовала лишь русская печь, испускавшая вожделенное тепло. Я прижалась к ней, не раздеваясь, всем телом и щекой. Комната была довольно просторной, хоть и с низким потолком. По углам валялись заморские безделушки, свечи и курительные трубки. От стены к стене был растянут гамак, сплетенный не из веревок, а из какой-то прочной и приятно пахучей травы. На нем была наброшена яркая циновка. Больше никакой мебели не наблюдалось — ни стульев, ни стола, ни кресел.

— А где буду спать я?

— Так и быть, уступлю тебе свое королевское ложе, цени! Оно прямиком с Гавайев.

Говорил как мальчишка, а выглядел как дед — я еще раз поразилась контрасту.

Рин стоял в дверях, не раздеваясь, отряхивая с сапог снег.

— Переодевайся — скоро начнется! — Он кивнул на ворох одежды, развешенной на вбитых в стену огромных медных гвоздях.

— Что начнется? Я, между прочим, дико устала. Сейчас третий час ночи, может, отложим представление до завтра?

— Они приходят только в полнолуние. Ты должна это увидеть. Я тебя оставлю на пять минут, постарайся уложиться.

— Кто — они?

Я разбирала одежду, придирчиво разглядывая каждую тряпку, продолжая переговариваться сквозь неплотно закрытую дверь. Выбрала зеленый пушистый свитер, на вид намного теплее того, что был на мне, и ватные штаны, увеличившие нижнюю часть моей фигуры на три размера.

— Волки.

— Кто-кто?..

— Ты прекрасно слышала, — Рин вошел, держа в руках овчинный полушубок и валенки. — Т-ссс… Прислушайся: они уже здесь.

Я открыла рот и тут же закрыла: осознала, что мой протест против встречи с хищными животными все равно не прокатит. Одновременно в уши врезался незнакомый звук — высокий, заунывный и леденящий. Ничем иным, кроме волчьего воя, он быть не мог. Противно задергались поджилки под коленками.

— Я из дома не выйду!

— Прекрати истерику, Рэна. В детстве ты была смелее.

— Тогда мне нечего было терять. А сейчас у меня двое детей, которые останутся сиротами.

— Да ничего с тобой не случится!

Рин силком натянул на меня полушубок и заставил надеть валенки. И вытолкал на крыльцо. Я зажмурилась — привычка столь глупым страусиным способом отгонять страх осталась с детства. Вой стал отчетливым, распадающимся на отдельные голоса-подвывания.

— Прекрати! Ты же доверяешь мне, Рэна?

— Нет. С чего бы?

Я продолжала упрямо жмуриться. Нос и щеки пощипывало от поцелуев усилившегося мороза, уши же до краев наполняло омерзительно-прекрасное хоровое пение ночных хищников.

— Ну, так хоть меня отпусти! А то вцепилась, как бродячий пес в кусок ливерной колбасы.

В его тоне были презрение и скука, так хорошо мне знакомые. Стало горько и стыдно — за собственную трусость. Я разжала вцепившиеся в рукав брата пальцы. И открыла глаза.

Полная луна блестела желтыми щеками, взирая на мир с холодным и величественным равнодушием китайской императрицы. В ее свете, отбрасывая резкие угольные тени, замерли звери с задранными вверх мордами. Их было множество — не меньше сотни. Они усеяли своими телами все поле. (Никогда не думала, что в Подмосковье водится столько волков — казалось, что и зайцы давно стали редкостью!)

Пушистая шерсть серебрилась, глаза горели желтым. Зрелище было бы безумно красивым, если бы не было столь страшным. Видимо, цивилизованные, отвыкшие от дикой природы мозги при столкновении с ней вырабатывают гормоны паники. Я сдерживалась из последних сил.

— Я их не зову, они сами приходят, представляешь?

Даже в детстве я не видела брата таким счастливым. Глаза его сияли, морщины разгладились. Рин спрыгнул с крыльца и двинулся к волкам, а они потянулись к нему. Звери окружили брата пушистой свитой, продолжая свое хоровое пение.

— Хватит трястись! Иди сюда! Они тебя не тронут.

Я отрицательно помотала головой. Рин уже отошел далеко, и нельзя было рассмотреть выражения лица, но я прекрасно его угадывала. Сейчас он, должно быть, скривился презрительно.

— Эх, ты! Да даже если б и тронули — не самый плохой конец, не находишь? Всяко лучше, чем спиться или загнить от рака прямой кишки.

Меня рвали на части противоречивые чувства. Очень хотелось вернуться в избу, под защиту толстых бревен, и задвинуть крепкий засов. Накрыться с головой одеялом и зажать уши — чтобы не слышать пронзительных песнопений во славу луны. А завтра чуть свет рвануть через поле, разбудить мерзнущую без меня голубую малышку и — домой. К родному холодильнику, теплому пледу и толстой смешной Анжелине. И забыть, забыть о возвращении брата — как о привидевшемся в гриппозном бреду. Но маленькая девочка, продолжавшая обитать где-то в глубине, топала ногами и истошно вопила: "Давай, давай, не трусь! А вдруг это твоя последняя возможность ухватить кусочек чуда?!.."