Николай Князев - Владигор. Римская дорога

— Очень просто. Могу и тебя научить защищаться голыми руками. Нападай!

Гордиан сделал выпад. Но в этот раз движения его были медлительны — любой бы без труда отбил его удар, — и он явственно ощутил, как металл его клинка ударился о другой — не менее прочный. Тем не менее в руках у Владигора не было ничего.

— Неважный удар, — заметил Владигор.

— Я только что умер, — напомнил ему Марк. — Не так-то просто пережить смерть.

Теперь Гордиан нанес удар снизу вверх, и если бы Владигор не парировал его (опять же голыми руками), меч рассек бы ему подбородок.

— Уже лучше! А сейчас твой черед. Вложи-ка свой меч в ножны.

Гордиан повиновался. В руках Владигора блеснула разящая сталь — длинный германский клинок, которым он орудовал с изумительной ловкостью.

— Как же я должен защищаться? — спросил Гордиан растерянно.

— Точно так же, как если бы в твоих руках был настоящий меч.

Движение Владигора было столь молниеносным, что и опытный боец вряд ли смог бы отбить его удар. Гордиан лишь беспомощно взмахнул руками. Острие меча уперлось точнехонько в яремную ямку, и если бы Владигор не погасил удар, Гордиан был бы уже мертв.

— Ты замешкался, — заметил учитель, насмешливо глядя на ученика. — Что ж, попробуем еще раз.

Второй выпад был так же пропущен, как и первый. Вновь и вновь размахивал Гордиан руками, но чуда не происходило — клинок всякий раз касался его груди и живота, метя точки, куда могли бы быть нанесены смертельные удары.

— Бейся! — приказал Владигор, неожиданно выходя из себя. — Бейся, коли жизнь тебе дорога и если ты император, а не изнеженный выскочка!

Краска залила лицо Гордиана. В ярости он сделал выпад и… увидел, что рукоять меча торчит из груди Владигора. В первое мгновение он подумал, что, не помня себя, выхватил настоящий клинок и поразил друга. Но его меч преспокойно висел в ножнах. А тот, что торчал из груди Владигора, взялся неизвестно откуда.

— Вытащи эту гадость, мне надоело изображать мертвеца… — заметил Владигор.

Гордиан извлек из его груди меч. И тот медленно растаял в воздухе.

Хотя весь дворец отапливался, рабы принесли в кабинет жаровню с углями, и в этой сравнительно небольшой комнате сделалось жарко, что было особенно приятно Гордиану после принятой ванны. Правда, ему почудилось, что в угли добавлено слишком много благовоний, и он поморщился: не любил ничего резкого — ни ярких красок, ни терпких запахов. Будь его воля, он бы велел не оттачивать слишком остро даже и мечи. Мысль о мечах показалась ему занятной — и совершенно не римской. Он даже хотел кликнуть писца и записать ее. Но передумал. Забавно, но незначительно. Зачем сохранять незначительное? Назавтра Гордиану предстояло выступать в сенате. Как у императора, у него было право пяти внеочередных докладов. Мизифей уже составил их — пять свитков лежали на столе перед Гордианом. Юноша не сомневался, что Мизифей всё написал правильно. Даже чересчур. Порой острота ума ритора его пугала. Он пытался отыскать какой- нибудь изъян в словах Мизифея, но это ему не удалось ни разу.

Гордиан взял первый свиток, развернул, но успел прочесть всего лишь несколько слов — дверь в комнату отворилась, и вошел Архмонт. Гордиан хотел сказать ему что-нибудь шутливое, но почему-то слова замерли на губах. Архмонт подошел к его ложу. В руках у него был камень, удивительно прозрачный, слегка светящийся изнутри. Владигор приложил камень к свитку, который держал в руках Гордиан.

— Читай… — услышал юноша повелительный голос.

Комната расплылась мутным пятном и исчезла. Исчез и Архмонт. И даже свиток…

Было холодно, и пылавшие в жаровне угли не давали тепла, хотя все окна в доме были закрыты обтянутыми кожей рамами. Он мерз… Потому что промок под дождем, и теперь, переодевшись в сухую тунику, тщетно пытался согреться. Промок же он потому, что долго стоял на площади и вместе с другими читал прибитую к столбу доску.

«Из проскрибированных по этому списку никто пусть не принимает никого. Не скрывает, не отсылает никуда, и пусть никто не позволит подкупить себя. Если же кто-то будет изобличен в спасении ли, в оказании помощи или в знании, то мы, не принимая во внимание ни оправданий, ни извинений, включаем его в число проскрибированных. Пусть приносят головы убившие к нам — свободный за двадцать пять тысяч аттических драхм за каждую, а раб за свободу личности, десять тысяч аттических драхм и гражданские права господина. То же пусть будет и доносчикам. А из получивших никто не будет записан в наши документы, чтобы он не был известен».

Текст этот был столь чудовищен, что Марк никак не мог уяснить его, все читал и перечитывал заново, и страх пропитывал его тело, как дождь — плащ и тунику…

Он очнулся, когда услышал торопливые шаги за дверью. Две фигуры, закутанные в плащи, с которых потоками струилась вода, вошли в кабинет. Марк поднялся им навстречу. Мужчина скинул плащ — и он узнал отца. Несмотря на одетые друг на друга три туники, тот дрожал от холода. Его полное лицо было бледным, а с мокрых волос стекали капли дождя. Женщина, бывшая с ним, не сняла накидки, а так и стояла, прижавшись к своему спутнику. Ее била дрожь.

Марк смотрел на мокрые следы, оставленные их сандалиями на мозаичном полу, и ничего не говорил.

— Ты читал списки проскрибированных? — спросил отец.

Марк кивнул — он видел имя отца сегодня на досках, развешанных ночью по всему Риму.

— Мне надо переждать здесь всего несколько часов. Вскоре приедет мой вольноотпущенник. У него есть повозка с двойным дном — он привезет в ней овощи. Он поможет нам выбраться из города.

— Да… — выдохнул Марк.

Это было первое слово, которое он смог произнести. Смиренный, просительный тон отца его смущал: отец, чья власть над сыном была сравнима с властью господина над рабом, заискивал сейчас перед ним. Марк решал его судьбу.

— Я… я сейчас принесу сухую одежду и подогретого вина, — проговорил он, отводя взгляд.

Уже на пороге он обернулся и спросил:

— Кто-нибудь видел, как ты вошел сюда?

— Нет… Такой сильный дождь… Нет, никто… я был осторожен.

Женщина опустилась прямо на пол и заплакала.

— Я так замерзла… — бормотала она.

— Она ждет ребенка, — сказал отец.

Марк вышел на кухню.

Старуха вольноотпущенница и ее дочь, пока еще рабыня, хлопотали у очага. Марк взял кувшин с вином и глиняную тарелку с хлебом.

— А где Публий? — спросил Марк, подозрительно оглядывая кухню.

Молодая демонстративно застучала пестиком в ступке, а старуха прошамкала беззубым ртом: