Лилия Баимбетова - Перемирие

Я слышала, как веклинг ложится и ворочается, укладываясь на каменной поверхности. К ночи сильно похолодало, и только голова дарсая грела мои колени. Скоро и я легла. Ночь была вокруг, глухая, темная, без единой звезды, и я смотрела в эту ночь. Казалось, что мы потерялись где-то между мирами, вокруг были только тьма и холод, холод и тьма… Я лежала, и подо мной был жесткий камень, а надо мной — морозная глухая ночь. Мне казалось, что я не засну; мне было так жестко, холодно и безумно.

Дарсай поднял голову с моих колен, приподнялся, потом сел.

— Что ты? — сказала я сонно.

Он что-то буркнул. Я видела, как в темноте светились его глаза. Он несколько минут просидел так, потом, словно решив что-то, подлез ко мне и лег рядом. Безошибочная рука легла на мое плечо, дарсай притянул меня к себе, и я ткнулась лбом в его плечо. Он погладил мои волосы, потом сильно прижал к себе мою голову (мой нос вдавился в его плечо, и я замотала головой, стараясь высвободиться, — не тут-то было).

— Krape, — сказал он мне тихо и жестко.

Я затихла, но глаза мои были открыты. Я чувствовала что-то в нем — кроме усталости, что-то странное. Что это было, я не могла понять. Такого я еще никогда не ощущала в Воронах. А дарсай, поглаживая мои волосы, вдруг сказал очень тихо и мягко, совсем не таким голосом, каким говорил «krape»:

— Ты скоро найдешь свою крепость. Очень скоро. Ты рада?

— Я была бы рада, если б ты сказал, что я скоро вернусь на юг.

— Не скоро. Но ты вернешься туда… чтобы покинуть юг навсегда.

У меня мурашки побежали по телу. Я встряхнула головой, стараясь не испугаться, и сказала:

— Ты говоришь, как гадалка на ярмарке.

Он еле слышно усмехнулся.

— Ты не чувствуешь, — сказал он, — как что-то висит над тобой?

— Чувствую, — сказала я, — но я стараюсь не думать об этом.

— И зря. Все, спи.

Я послушно закрыла глаза. Дарсай скоро заснул, слишком измученный, чтобы обращать внимание на холод. Веклинг спал уже давно. Я долго лежала без сна, в дремотном оцепенении, но теперь мне было теплее, и я все-таки заснула.

Спали мы долго. Когда я проснулась, было уже совсем светло, наступал день. Было пасмурно и серо, холодный свет разливался повсюду. По небу плыли серовато-белые клочковатые облака, медленным-медленным было это движение, таким спокойным. Я смотрела на небо и не шевелилась. Вороны еще спали. Мне казалось, что мы остались где-то на краю мира. Это чувство возникло во мне еще ночью — смешное, детское чувство затерянности и оторванности от всего, что есть знакомого в мире. Ночь прошла, но при свете дня это чувство не исчезло, а только окрепло. Казалось, что на многие лиги вокруг нет ни единой живой души, и что нет ничего больше в этом мире, только ровная каменная поверхность плато — и небо.

Птиц больше не было видно. В холодном воздухе висела огромная, противоестественная тишина. Казалось, что мир просто кончился, и это все — то, что осталось после конца мира. Когда-то где-то я читала, что только в горах можно по-настоящему понять величие и древность мира, и сейчас я думала: может быть, это правда.

Осторожно я подняла руку дарсая, лежавшую на моем плече, выскользнула из-под нее, стараясь не потревожить Ворона. Такой был простор вокруг, от горизонта до горизонта тянулась только ровная каменная поверхность, и по небу плыли неспешные облака. Я оглядывалась вокруг с чувством чистоты и удовольствия, этот, в общем-то, унылый и безжизненный пейзаж, казалось, освежал мою душу. И тихо я сказала:

Плывут облака

Отдыхать после знойного дня.

Стремительных птиц

Улетела последняя стая.

Гляжу я на горы,

И горы глядят на меня.

И долго глядим мы,

Друг другу не надоедая.23

— Немного зноя не помешало бы, — промурлыкал позади меня голос дарсая.

Его рука обвила мою талию, и он притянул меня к себе.

— С чего ты вдруг стала читать стихи? — сказал он, наклоняясь к моему уху.

— О, — отозвалась я, немного смущенная, — эти стихи высыпаются из меня, как из дырявой корзины. Не обращай внимания. Как ты?

Я обернулась, заглядывая в его лицо.

— А ты? — сказал он, проводя рукой по моим волосам, — Тебе надо причесаться, златовласка. Есть у тебя гребень?

— Есть, ну, и что? Говори тише, а то разбудишь его.

Веклинг все еще спал. Он лежал, повернувшись на бок, и слегка согнув ноги в коленях. Дарсай покосился на него и усмехнулся. Взяв меня за руки, он заставил меня сесть, и сам сел сзади и стал распутывать шнурок, которым была завязана моя коса.

— Эй, — сказала я, — что ты делаешь?

— Давай сюда свой гребень.

— Ты причесать меня хочешь? Ты, что, с ума сошел?

— Давай-давай, — сказал его мягкий голос, а руки расплетали мою косу.

Мне стало смешно. Нагнувшись, я достала из кармана на поясе маленькую костяную расческу и через плечо протянула дарсаю. Пальцы в заношенной мягкой перчатке взяли расческу из моей руки.

Он расчесывал мои волосы, а я сидела, не шевелясь, и чувствовала себя кошкой, которой гладят спинку. Боги, до какой глупости могут дойти влюбленные, а ведь оба — стратеги. Запасы этих глупостей поистине неистощимы. Правда, мои волосы всегда привлекали мужчин, реакция дарсая вовсе не была для меня неожиданностью.

— Эй, что вы делаете? — раздался вдруг голос веклинга.

Я засмеялась, пригибая голову и закрывая глаза. Дарсай обнял меня и засмеялся вместе со мной.

— Чем вы занимаетесь? — продолжал удивляться веклинг, приглаживая растрепанные волосы обоими руками.

— Ну, все, — сказал дарсай, — заплетать тебе придется самой, я не умею.

— Это не сложно. Я тебя научу. Эй, давай-давай, не убегай.

Он поднялся было на ноги, но снова сел, услышав мои слова. Собрав мои распушившиеся волосы в хвост, он зажал их рукой и дернул назад, к себе, и прошептал мне в ухо:

— Будешь, надо мной смеяться, я тебе все волосы выдеру, — и еще раз дернул мои волосы.

— Ой, дай мои волосы, — сказала я с досадой, — Я сама заплету.

— Нет уж, — сказал дарсай, — теперь терпи. Так что мне делать?

— Раздели на три пряди и переплетай. Чтобы каждая прядь участвовала, по очереди. Нечего сложного. Я всегда могу заплести заново, если у тебя не выйдет.

— Что ты сказала?

— Эй, хватит! — закричала я, — Хочешь меня лысой оставить, что ли?

— Ладно. Ладно. Успокойся.

Веклинг, еле заметно улыбаясь, смотрел на нас.

— Sobone er? (Завидуешь?) — негромко сказал ему дарсай.

Веклинг улыбнулся шире, поежился, подтянул колени к груди и обнял их. Я смотрела на него, он смотрел на меня. Видно было, что он доволен, глаза его смеялись. Я улыбнулась ему и скорчила беспомощную мину, показывая, что деваться мне некуда.