Наталья Некрасова - Исповедь Cтража

Задача эльфов — полное познание Арды и сохранение этих знаний. Арда меняется, уходят знания. Может, знания об Арде минувшей уже и не нужны в настоящее время, но без них нет полного познания, нет приближения к познанию Замысла Единого, нет приближения к Нему. Эльфы приближаются к Единому через познание, люди — через свершения, которые невозможны без познания и знаний эльфов. Вообще непонятно, зачем эти эльфы нужны. Лично я не понял. Однако Мелькор тем не менее избавил их от Предопределенности, которая заставляла их неминуемо возвращаться в Валинор под власть Валар.

То есть сделал эльфов примерно такими, как Единый, видимо, задумал людей. Без Искажения, конечно.

Люди изначально должны были быть почти бессмертны — ибо со временем их фэа начинала бы стремиться за пределы Арды, и они тогда покидали бы свое роа без сожаления в избранный ими самими час. Отчасти это осуществилось в Нуменоре, но этот остров все равно был изначально поражен Искажением. Как и все в Арде. Люди уходят неведомо куда. Люди — не столько творения Единого, сколько Мелькора, потому злобный Единый укоротил им век и заставил их страдать.

Мелькор сумел сделать только одно — даровать им смерть как — уход из-под власти Единого, то же неведомо куда.

Смерть — дар Единого людям, который позволял им уходить за пределы Бытия ради Некой новой цели, ведомой одному Единому. Осмелюсь предположить, что это начало сопричастности Творцу и Творению. Поскольку смерть — Дар Мелькора, стало быть, люди становятся потом сотворцами Мелькору.

Люди среди Эрухини не избранный народ, хотя им отведена значительная роль в Арде и в Эа. Люди — избранный народ.

Творчество — не грех. Но несет в себе опасность, потому творец должен отвечать за сотворенное им и уметь ограничивать себя, а также не давать силу в руки тех, кто не готов ее принять. Творчество — однозначное благо и ничем быть ограничено не должно. Даже если последствия непредсказуемы.

Что я могу на это сказать? Наверное, ничего, кроме того, что они вот так думают, а я — эдак. Я ничем не мог опровергнуть Борондира, потому что ни у меня, ни у него нет способа окончательной поверки. Это будет беспочвенным спором вроде «ты дурак» — «нет, ты дурак». Нет, окончательная-то поверка существует, но она действительно станет окончательной, поскольку это — смерть и то, что лежит за ней. Вот весело будет, если за смертью совсем не то, что думает каждый из нас!

Я не могу его переубедить. Он прекрасно знает, во что верю я, и это его не убеждает. Теперь и я знаю, во что верит он, но это, хотя и не убеждает меня, заставляет не то чтобы усомниться, но взглянуть на все несколько по-другому. Как именно? Я снова взял перо.

Итак:

А вдруг все было не так, как я привык считать?

Или не совсем так?

А как тогда?

Я не могу поверить, что все было так, как написано в Книге.

Что не дает мне поверить в это?

Вся история моего народа.

Вся история моей семьи.

И хотя бы то, что и моя вера, и его идет с чужих слов — стало быть, и то, что написано в Книге, может оказаться неверным или не совсем верным.

И я не могу принимать за истину слова Саурона или Мелькора. Пока ничто меня в этом не переубедило.

Могу ли я сказать, что Валар были не правы?

Могу. Такое не раз уже говорилось в нашей истории.

Могу ли я их простить и понять?

Понять могу. Но мое человеческое понимание не может приглушить моего человеческого горя, хотя для Арды то, что принесло мне зло, могло оказаться благом. Может, гибель Нуменора была нужна Арде — но моим предкам ют этого легче не стало.

А способен ли Борондир усомниться в правоте своего Валы? Хотя бы отчасти? Спросить.

Я могу согласиться с тем, что Мелькор хотел блага. Но не зря же говорят, что благие намерения приводят к вратам Ангбанда. (Кстати, а вы знаете, откуда произошла эта поговорка? Кое-кто утверждает, что ее придумали нолдор в Первую Эпоху. Я этому верю — очень похоже на правду.) Я могу согласиться с тем, что для некоторых существ он делал добро. В этом отчасти даже может быть свидетельством та фраза из «Квэнта Сильмариллион», что Мелькор притворялся, что любит людей. Может, и не слишком-то притворялся. Но любил он отнюдь не всех.

Да что я сужу о его намерениях! Если существует эта Земля-у-Моря, где все устроено по его замыслу, то лишь там я смогу понять, чего именно он хотел и чего не сумел осуществить.

Я согласен и с тем, что взаимное непонимание и нежелание понять ведет к большой крови.

Но ведь мы, люди, такие разные, все же способны понять друг друга.

Может, именно так, через нас, поймут друг друга и примирятся наши боги? А?

Так. Меня начинает заносить не туда. Итак — во что я еще верю?

Я могу поверить в то, что существовали Эллери Ахэ, поскольку в пользу этого говорит язык. Прежде всего — язык. И то, что прежде мне не доводилось с ним сталкиваться, лишь подтверждает то, что Эллери Ахэ было мало, что они погибли и что если на этом языке где и говорят сейчас, то далеко от наших земель.

Смутные упоминания в «Квэнта Сильмариллион» о неких существах, соблазненных Врагом.

Необычный материал, на котором велись записи.

Все-таки они были.

Я готов поверить в то, что они своего Учителя любили и обожали.

Я поверю и в то, что они погибли.

Но я не поверю в то, КАК они погибли. Несомненно, предания об их гибели сохранились, а вот уже остальное — наверняка домысел. И могу понять, когда и почему возник этот домысел.

Но мне в любом случае тяжко оттого, что их не стало. С ними — судя по текстам — слишком многое ушло. Мне жаль.

Я бесспорно верю в существование майяр-отступников. Об этом упоминается — правда, сомневаюсь, чтобы это были именно эти майяр.

Итак — я верю в события. Я не верю в эту чудовищную жестокость.

И еще — каждый знает, что любое событие и поступок можно истолковать с разных точек зрения, приписав героям те или иные мысли. Может, даже не нарочно, без умысла, а именно в силу своего понимания и душевного склада.

Можно ли любить Мелькора?

Такого — да.

И вообще, любовь штука сложная и странная. Подчас необъяснимая. За примерами и ходить недалеко. Вон — отец моего друга и родича Берегонда, полухарадец. Дед Берегонда по непонятному порыву взял в жены харадскую девушку, которую наши захватили в плен после какого-то пограничного рейда. Выкупа за нее даже не взял, женился на ней наперекор и семье, и всему свету, да еще и была она не то глухая, не то немая. Но красива безумно. Я видел ее портрет. Она ему родила сына, но прожила недолго. Любил он ее сильно, потому как скоро и сам зачах с тоски. Вот так. А разве мало примеров тому, как женщины внезапно загораются любовью к прежде отвергаемым поклонникам, когда те претерпевают страдания — из-за них или просто так? А уж сидение у ложа раненого или еще что в таком духе — открой любую светскую повесть, так и наткнешься. А существо, которое чувствует даже острее, чем человек, наверняка еще более подвержено жалости и еще более, чем человек, способно полюбить за страдания. Так что верю.