Константин Бояндин - Ветхая ткань бытия

От удара жрец едва заметно отшатнулся и, словно споткнувшись, резко повернулся вокруг своей оси — как бы ввинчиваясь в землю. И вновь только сложный пируэт — сальто с поворотом — спас Унэна от удара двумя ладонями и одной ступнёй. Трудно сказать, что стало бы с ним, останься он на месте. Вполне возможно, разрезало бы на четыре части.

Последний же удар посоха пришлось останавливать руками. Унэн и остановил — посох завершил движение, не коснувшись его лица; правда, сам монах отчего-то отправился в короткий полёт спиной вперёд и упал, не вполне собравшись. Впрочем, падение ему ничуть не повредило.

Они стояли друг напротив друга — пыльный и несколько запыхавшийся Унэн и чуть улыбающийся жрец, в безупречно чистом боевом наряде.

Сияние глаз статуи стало жёлтым.

— Покровитель холмов благоволит тебе, чужеземец, — произнёс жрец, и глаза на набалдашнике его посоха тоже вспыхнули жёлтым. — Мы дадим тебе имя, достойное гостя нашего острова. Мы будем звать тебя Оранжевым Тигром — надеюсь, имя это не несёт в себе ничего оскорбительного.

Как будто у меня есть выбор, подумал Унэн устало и слегка поклонился.

Глаза статуи закрылись.

— Но я же… не победил, — заметил монах неуверенно.

Жрец и окружавшие его воины от души расхохотались.

— Если бы ты смог это сделать, Тигр, то был бы уже новым вождём, — пояснил жрец, поднимая церемониальную одежду. — С позволения Покровителя, конечно. Но пока крепка земля и не рушится небо, вождями племени будут только уроженцы Островов.

Унэн молча кивнул.

— Идём с нами, — жрец указал, куда именно. — Твой друг, воин Невидимого народа, уже ждёт тебя.

Невидимого народа, подумал монах, сопровождаемый спокойными и немного надменными аборигенами. Надо же. И «воин». Что-то я за Шассимом не замечал никакой воинственности.

Может быть, и к лучшему.

В тот момент, когда Унэн назвал его имя, Тнаммо вздрогнул, жестом велел Хирголу замолкнуть и повернул голову туда, где, вдалеке от него, встретились доселе неизвестный ему монах и вождь, некогда посвящавший его в воины.

Что-то неприятное происходило там, на другой стороне мира.

«Кто-то следит за нами», вспомнил он слова Альмрин и незаметно подмигнул ей — дескать, всё в порядке.

— Ложная тревога, — пояснил он обескураженному Хирголу, и велел продолжать.

Пауза помогла Хирголу: от страха он припомнил окончание заклинания и учитель, впервые за последние пять дней, остался доволен.

— Ну и местечко, — пропыхтел Гость, втаскивая плот на берег. Прежде лёгкий, плот отчего-то не желал вылезать на сушу; пришлось прилагать неимоверные усилия, чтобы сдвинуть его с места.

Оставалось надеяться, что река не разольётся и не унесёт единственное средство передвижения.

Тропка вела сквозь всё тот же «железный» кустарник. Заросли его потрясали воображение. Казалось, что весь восточный берег зарос им. Гость вынужден был сражаться с ветвями на каждом шагу и вскоре весь перепачкался в кроваво-красном соке; хорошо ещё, «закалённый» нож никак не страдал от соприкосновения с переродившейся древесиной.

Спустя полчаса (за которые Науэр прошёл едва ли с четверть мили) дорога пошла в гору. Кустарник становился всё реже и реже и вдруг — хвала судьбе! — превратился в обычный, зивирский — живой, зелёный, податливый. Чем-то он походил на иву, однако, это был Зивир, и старые имена тут не годились.

Холм был почти что голым; лишь редкие травинки пробивались то там, то сям; Гость, невзирая на усталость, едва ли не бегом добежал до вершины. Там и встал, осматриваясь.

Зрелище, представшее глазам, наполнило разум одновременно надеждой и безысходностью.

Надеждой — потому, что к югу, за небольшой котловиной, наполненной туманом, виднелись несомненные силуэты строений. Люди!

Безысходностью — потому, что Гость находился на острове. С запада на восток было около пяти миль. И дальше вновь начиналась Река. Хуже всего было то, что восточного берега Гость разглядеть не смог. Лишь неясная пепельно-белая черта на горизонте — то ли горы, то ли снег. Не понять.

После второго открытия Гостю как-то не очень хотелось встречаться со здешними жителями. Однако, как ни крути, раз уж решил не следовать предопределённым маршрутом, надо побывать и там. Тем более, что никто никогда не говорил о том, что на Реке есть острова.

Ну хорошо. Только вот как обозначить это место? Гость вновь огляделся. Холм со всех сторон был окружён кольцами — вначале нормального кустарника, затем — «железного».

Ещё два холма виднелись к юго-востоку, а после остров становился почти совершенно ровным. Не считая котловины — до неё было мили три.

На всякий случай Гость выложил из камней небольшой знак-указатель на вершине холма. Если даже придётся возвращаться в полутьме, заметить такой знак будет просто. А плот с Реки не должно быть видно.

Да и кто осмелится выходить на Реку на каком бы то ни было судне?

Осмотрев критически одежду (всю сплошь измазанную тёмным соком; в особенности досталось рубашке), Гость двинулся в путь.

На юг.

— Не открывай рта, отвечай мысленно, — послышалось в голове у Унэна. Вот уже три часа он сидел в небольшом каменном строении; вход и выход охранялись внушительного вида воинами. По ним было видно: лучше даже не пытаться затевать разговор.

От монаха явно ожидали чего-то ещё. Сохраняя серьёзный вид и полное внешнее спокойствие, Унэн долго размышлял над тем, с какой стороны приступить к выполнению задания. Что-то здесь не так. После того, как вождь (он же жрец) дал ему имя, все остальные словно воды в рот набрали. Неспроста ведь.

И вот — три часа спустя в хижину влетел флосс; не произнося ни слова, уселся в противоположном углу комнаты и занялся оперением: тщательно укладывал перышки, подолгу выбирал клювом несуществующий мусор. Воин сопровождал Шассима; он внимательно следил и за монахом (который никак не отреагировал на их появление и продолжал медитировать с закрытыми глазами, сидя в самом тёмном углу), и за флоссом.

На последнего он поглядывал с явной опаской.

Услышав знакомый мысленный голос, монах мысленно кивнул, стараясь ничем не выдавать, что он что-то услышал. Страж по-прежнему сидел, внимательно наблюдая за гостями. Он, видимо, не слышал ни слова.

— Ясно, — ответил монах, не размыкая губ.

— Не тешь себя иллюзиями, — посоветовал шелестящий голос где-то под сводами черепа.

— Вот несколько самых важных правил. Не обращайся сам к тому, кто не заговорит с тобой первым; единственное исключение — вождь. Не вздумай говорить об их божестве-Покровителе. Ни слова.