Марк Лоуренс - Король терний

Провидцу достало выдержки рухнуть лишь после того, как голова упала к его ногам. Молочно-бледные глаза старика продолжали смотреть на меня. В этом нет ничего сверхъестественного, отсеченные головы способны смотреть еще с минуту, если им не мешать. Но, говорят, это плохое предзнаменование, если ты — последнее, что эти глаза видят перед тем, как навсегда закрыться.

Я поднял голову за белый пушок на уровень своих глаз.

— В самом деле? Ты можешь сказать, кто я есть и кем буду в ближайшие годы, но не знаешь, что станет с тобой в следующее мгновение? — Я говорил громко, чтобы толпа слышала. — Это плутовство живет веками только благодаря твоей убогости и убогости тебе подобных.

И затем тихо, чтобы слышали только прорицатель и тот, кто смотрел на меня через его глаза, — все, кто предвидел этот момент задолго до моего рождения:

— Я сам построю свое будущее. То, что ты мертв, не делает тебя правым. Все когда-нибудь умирают.

Губы улыбнулись. Губы искривились.

— Мертвый Король, — беззвучно произнесли губы, и руку, которой я держал его за волосы, неприятно защекотало, будто у меня в ладони паук расправлял лапки.

Я бросил голову на землю и пнул ее в толпу. По правде говоря, пинать голову — плохое дело. Я понял это несколько лет назад — урок, стоивший мне двух сломанных пальцев. Хочешь пнуть голову, сделай это не носком, а боковой частью стопы. Она сама покатится без особых усилий с твоей стороны. Секрет отсеченных голов заключается в том, что владелец больше не заинтересован минимизировать удар, да и возможности сделать это уже не имеет. Когда ты время от времени отпинываешь чьи-то головы, они откатываются в сторону с твоего пути и не мешают. Отсеченная голова — ненужный балласт, даже если ее глаза смотрят на тебя.

Это единственный урок, который я извлек, пиная отсеченные головы. Признаться, большинство людей мало что могут добавить на эту тему, кроме древних майя, которые знали гораздо больше меня. Отсеченными головами они играли в совершенно иную игру.

Макин наконец приладил заячьи тушки к седлу и встал рядом со мной.

— Слишком жестоко, на мой взгляд, — сказал он. — Ты просил меня высказывать свое мнение.

— Да пошел ты…

Я махнул братьям:

— Трогаемся.

По Северному пути мы проехали примерно сотню миль в обратном направлении через герцогства Паркват и Бавар, где большинству путников оказывали радушный прием, если они не планировали долго там задерживаться, — и даже к нам они сохраняли толерантность, при условии, что мы не спешивались.

Ганвер встречал нас флагами. С беспорядочно разбросанными соломенными хижинами, на которые я обратил внимание, когда мы ехали на север, город казался не тронутым войной и сохранял размеренность мирной жизни. Она беззаботно текла среди возделанных полей, разграниченных на крошечные участки.

— Похоже, у них церковный праздник. — Для лучшего обзора Кент даже в стременах привстал. Этот невежественный и жестокий выродок отличался нешуточной набожностью.

— Хах. — У Райка было свое отношение к церковным праздникам, он расходился дико, все превращая в разгул и дебош.

— Хор петь будет, — сказал Сим, извечный любитель музыки.

И без какого-либо учета того факта, что я король Ренара, а они, в конце концов, не более чем безродные плебеи, братья направились в Ганвер, а я за ними. Мы ехали по главной улице, сквозь толпу — местные жители с чисто вымытыми лицами, разодетые в свое лучшее из старого, окруженные детьми, размахивавшими палочками с лентами, у некоторых в руках были сахарные яблоки, не потерявшие свой сладкий вкус за зиму. Через некоторое время братья разъехались в соответствии со своими интересами: Сим направился к церкви, Грумлоу — к кузнице, Райк отдал поводья мальчишке у первой встретившейся ему таверны. Роу, более щепетильный, выбрал следующую таверну, а Кент разыскал коновала, чтобы тот опытным глазом посмотрел, что случилось с правой передней ногой у его Хелаксы.

— Похоже, здесь не только церковный праздник. — Макин кивнул в сторону площади, видневшейся впереди. Там был установлен деревянный помост, сколоченный из досок, на которых еще не успели застыть капельки смолы. Широкий помост, виселица и три веревки, раскачивавшиеся на ветру.

У общественной коновязи мы оставили лошадей, и Макин бросил мальчишке два медяка, чтобы тот присмотрел за ними.

— Церковная казнь, — сказал Макин. У дальнего края платформы развивался белый флаг: святой крест и чаша на белом полотнище.

— Хм-м. — В Высоком Замке я не проявлял особого интереса к церковным делам и событиям. На дорогах церковь распространяет римскую отраву очень сдержанно. И это, пожалуй, единственный вопрос, в котором отец на меня не давил.

Вместе с жителями мы стояли на солнце и ели жареную баранину на вертеле, купленную у уличного разносчика. Мальчишка продал нам арак в оловянных кубках, темный и горький напиток, крепче вина. Он подождал, пока мы выпили, забрал пустые кружки и пошел дальше. Меня не интересовали церковные распри, но почему бы не поглазеть на хорошую казнь? Несколько лет назад мы были свидетелями казни брата Меррона, и тогда Роу сказал: «Для хорошей казни не нужно веской причины».

Вначале мы услышали пение, пели четыре мальчика из местного церковного хора, возможно, даже не кастрированные, что скорее всего в городе соломенных хижин. Ничего не происходило, только высоко подняли серебряный крест на древке. Затем толпа расступилась, и взлетели ввысь голоса мальчиков в белых монашеских одеяниях. Я увидел Сима, он подпевал им, имитируя слова, так как латынь не знал.

Появились священники — два черных ворона — размахивая кадилами. Не старше Макина, лица тупые, как у братьев. За ними тащилась телега, в ней — связанные по рукам и ногам мать с двумя дочерьми, лет десять-двенадцать, трудно сказать, от ужаса смертельно бледные. Старший священник замыкал шествие, пурпурный шелк кардинала, усыпанный бриллиантами, просматривался под черной сутаной. Суровый мужчина с довольно красивым лицом, седые волосы и глубокие залысины придавали ему солидности.

— Хочу хорошего эля. — Макин сплюнул. — Этот арак оставляет кислый привкус.

Возможно, для хорошей казни не нужно веской причины, но, кажется мне, ни одна казнь, которую проводит церковь, не может быть хорошей. Всю жизнь я презирал отца Гомста за ложь и слабость. Ночь терновника и дождя выявила его лживость, словно молния ярко осветила темную комнату. Но эта лживость проявлялась не только в ту ночь. Справедливости ради следует сказать, что хилый оптимизм Гомста и его разговоры о любви имели мало общего с доктриной Римской церкви. Мой отец не допустил бы влияния священника на дела замка.