Елена Грушковская - Багровая заря

Я пребывала в растерянности до полудня. А в полдень дверь моей камеры открылась, и мне сказали, чтобы я шла получать свои вещи. Какие вещи? Я сперва ничего не поняла, но меня привели в камеру хранения, где мне отдали мою цивильную одежду и обувь. Мне велели переодеться и сдать мою робу. Я растерянно спросила:

— Так меня выпускают, что ли?

На что мне ответили:

— Будто сама не знаешь!

Еду нам сегодня ещё не давали, до обеда было два часа. Чувствовала я себя слабовато. Было не совсем понятно, зачем им понадобилось брить мне голову в день освобождения. Очевидно, потому что моё освобождение совпало с банным днём, но для меня исключения не сделали: пока я находилась в стенах тюрьмы, я была подчинена порядку, и только покинув их, я могла считаться свободной. Но как бы то ни было, меня побрили в последний раз.

Я покинула крепость незадолго до обеда. Отведать последней тюремной трапезы мне не довелось, теперь я должна была кормить себя сама.

Летел мокрый снег, вокруг были горы. Куда идти? Что делать? В сердце было так же пусто, как в затянутом серыми тучами небе. Точного времени я не знала: моих часов мне почему-то не отдали. Растерянность всё больше овладевала мной. Я села на заснеженный каменный склон и обхватила колени руками.

Мне вдруг захотелось заплакать. К глазам подступило знакомое солёно-щекотное чувство, но слёз почему-то не было. Странно получилось: я ведь даже толком не знала, где я. Как мне выбраться с этого острова? Чтобы успокоиться, я стала гладить себе голову.

Но что делать? Неужели так и сидеть здесь? Идти домой? Но у меня нет дома. Пять лет моим домом была крепость, но настал день, когда меня оттуда прогнали, потому что кончился мой срок.

Я вдруг вспомнила: ведь у меня же есть крылья! Пять лет я ими не пользовалась, пять лет не видела открытого неба, свободного неба. Ну и ладно, пусть у меня нет дома, но ведь я же жила бездомной скиталицей, и моим домом было то место, где я приземлялась. Почему я сейчас не могу продолжить вольную, кочевую жизнь? Надо только расправить крылья и полететь куда-нибудь, а куда — всё равно!

Чувствуя странное волнение — получится ли? — я напряглась и приказала крыльям появиться… Получилось! Они раскинулись за спиной, два моих белоснежных друга. Но они были тяжеловаты и чувствовались как чужие. Я попробовала ими взмахнуть, и они повиновались с трудом, непослушные, тяжёлые и неуклюжие. Я попробовала взлететь с разбега, оттолкнувшись ногами от склона. Есть отрыв! Я летела! Невысоко, медленно, но летела.

Но это продолжалось недолго: сказывалась кроличья кровь. Крылья тяжелели и слабели с каждой секундой, я из последних сил делала взмахи, вдохи, рвалась вверх, но меня тянуло вниз. Отчаяние: падаю! падаю! Не могу!

Я упала. Упала на заснеженный горный склон, распластав совсем обессилевшие крылья, и заплакала от беспомощности и отчаяния. Снег летел мне в лицо, налипал на ресницы, заметал меня. Вокруг не было ни души. Остров, горы и море вокруг. Карина, сжалось моё сердце. Увижу ли я тебя?

Но, видимо, не из того теста я была сделана, чтобы складывать крылья и падать камнем вниз. Немного передохнув и собравшись с силами, я снова попыталась лететь: нужно было хотя бы перебраться через горы. Мне удалось подлететь немного, а потом снова пришлось опуститься на склон. У меня не было никакого альпинистского снаряжения, а моя обувь не подходила для прогулок по горам. Я не знала тропинок и карабкалась наугад, время от времени используя крылья. Мне приходилось подолгу отдыхать на скользких уступах, и я всё на свете отдала бы за пару горных ботинок. Пару раз я срывалась, но меня выручили крылья — пусть и слабые, но благодаря им я всё же не переломала себе кости, рухнув на камни.

Вися на скале, я думала: нет, мне не перебраться. Не могли они, что ли, дать мне хотя бы стакан человеческой крови на дорогу? Я смертельно устала, и, кроме того, начало смеркаться. Сил не осталось даже для того, чтобы просто карабкаться, а о том, чтобы лететь, я и мечтать уже не могла. Выбравшись на довольно большую площадку, я упала на снег.

6.2. Сумерки

Хлопанье нескольких пар крыльев в тёмно-синем небе, тени крылатых людей надо мной.

— Вот она! Аврора!

— Аврора, ты меня слышишь? Это мы! Что с тобой? Скажи что-нибудь!

— По-моему, она в анабиозе.

— Нет, она просто ослабела! Проклятье, до чего её довели!

Кто-то гладил меня по лицу, по голове, чьи-то мягкие губы прижимались к моему лбу. Одновременно кто-то другой держал и гладил мою руку, а кто-то ещё присел у моих ног. Меня окружили, ласкали, целовали, обнимали, а я не могла разглядеть их лиц.

— Аврора, — сказал тёплый, взволнованный голос рядом с моим лицом. — Всё хорошо, мы с тобой.

Я узнала её, это была Юля. Разомкнув пересохшие губы, я прошептала:

— Юль…

— Да, да, я с тобой, — смеялась она, гладя меня по щекам. — Сейчас мы полетим домой.

— Я не могу… лететь…

— Ничего, мы тебя понесём, — послышался голос Оскара. — Мы прилетели сначала в крепость, хотели тебя там встретить, но нам сказали, что тебя уже отпустили. Мы быстро тебя нашли, ты не успела уйти далеко. Ну, летим скорее, все ждут!

— Кто… ждёт? — Я приподняла голову, вглядываясь в окружившие меня силуэты.

Юля засмеялась.

— Твоя семья, — сказала она. — У тебя теперь большая семья, и все тебя с нетерпением ждут.

— Я понесу её, — сказал Оскар.

— Я сама понесу, — ответила Юля.

Смахнув пальцами снег, совсем залепивший мне ресницы и мешавший смотреть, я открыла глаза пошире и наконец смогла разглядеть их. Голубовато-серый сумрак окутывал их фигуры в чёрных пальто, ветер трепал им волосы и густо пересыпал снегом; они были полны сил и способны на длинный перелёт, тогда как во мне жизнь еле теплилась. Что ещё сказать? Я была рада их видеть. Юля легко, как ребёнка, подняла меня на руки, и дорогая бриллиантовая серьга в её ухе тускло заблестела в сумраке прямо перед моими глазами. Мне не оставалось ничего, как только обхватить Юлю руками и уткнуться ей в плечо.

— Всё хорошо, — прошептала она ласково. — Летим домой.

6.3. Лос-Анджелес, Калифорния

— Да, мы дома. Аврора здесь.

Огромная комната, размером со спортивный зал, гигантское, во всю стену окно — прямо передо мной. Снаружи ничего не видно, зато изнутри обзор прекрасный. Плотные тёмно-фиолетовые шторы в несколько полотен прикрывали окно частично, на треть. Некоторые полотна были опущены полностью, другие подняты, третьи — приподняты. Всего полотен было восемь.

— Да, она здесь, отдыхает. Добрались благополучно, но пришлось нести её на руках… Совсем слабенькая. Ещё бы…