Елизавета Дворецкая - Золотой сокол

Правда, сам он скорее догадался, что перед ним действительно хозяин, чем узнал его, потому что за десять лет совершенно позабыл его лицо. В нынешние сорок пять или сорок шесть лет князь Столпомир был еще крепок и красив, его глаза под четко очерченными черными бровями казались темно-голубыми, почти синими, но русые волосы и короткая густая борода уже наполовину поседели. Весь облик дышал силой и уверенностью, однако откуда-то из глубины проглядывала или, скорее, угадывалась какая-то усталость, тревога. Впрочем, удивляться было нечему. Всем кривичским князьям приходилось нелегко, всех уже не первый год мучили тяжкие заботы, как бы прокормить и защитить земли, по которым прошлась своей ледяной косой Марена.

Кланяясь князю, Зимобор с трудом заставил себя посмотреть ему в глаза. Пока сотник рассказывал, кто это и чего хочет, князь Столпомир внимательно рассматривал гостя, и Зимобору было неуютно, словно эти синие глаза видят его насквозь и уже разглядели все, что он скрывал.

— Из-под Торопца родом? — повторил князь. — Старосты Корени? Не знаю его, а тебя я вроде где-то видел... Или похож ты на кого-то... Постой! — Он что-то вспомнил. — Это не тот ли Кореня, которого дочь была вторая Велеборова жена? Младшая? Как ее звали, не припомню...

— Княгиня Светломира, — Зимобор назвал имя, которое дали его матери, когда князь Велебор взял ее в дом. — Она мне сводная сестра, только я ее мало знал.

— А княжич Зимобор, выходит, твой племянник?

— Выходит, да.

— Как тебя сюда занесло?

— Отец мой умер уже пять лет тому. А недавно и князь Велебор в Сварожий сад ушел. Наследники наследство поделить не могли, а княгиня Дубравка и ее дети княжича Зимобора извести хотели.

— Извели? Что-то у меня не было еще никого оттуда...

— Купцы приедут — расскажут. Извели, не извели — я не знаю. Только исчез он, и жив или мертв — одни боги ведают. А я так рассудил, что нечего мне там оставаться, чести не найду, а вот голову потеряю. Прими меня к себе, Честно служить буду, как отцу родному.

Князь Столпомир пристально смотрел на него, словно хотел увидеть все то, о чем пришелец не пожелал говорить. Что он не сказал всего, было очевидно, но ведь может быть, что тайны смолинца вовсе не помешают ему служить, а люди, тем более такие умелые воины, были очень нужны.

И сам вид смоленца внушал невольное расположение к нему — здоровый, румяный, с ясным, умным взглядом и честным, открытым лицом, он казался хорошо знакомым и близким человеком, с которым связывают давнее доверие и дружба. «Служить буду, как отцу родному». Князь Столпомир очень редко видел своего собственного сына Бранеслава, но был бы очень рад, если бы его родной сын был вот таким и смотрел бы на него такими же глазами.

— Что ж, оставайся! — решил, наконец, Столпомир. — Денег пока не плачу, сам знаешь, какие мы теперь все богатые, кормить буду, одевать, как сумею, не обижу. Будут походы — будет добыча и серебро, ну, ты сам знаешь. Как отличишься, так и получишь... это ты тоже знаешь. — Он еще раз скользнул понимающим взглядом по серебряным бляшкам на поясе нового кметя. — Определи его, Озимич, куда там лучше.

Выйдя во двор, сотник подозвал Хвата.

— Принимай! — велел он и хлопнул Зимобора по плечу. — Пусть пока у тебя в десятке будет, там посмотрим.

— Ну, пошли! — Хват тоже хлопнул Зимобора по плечу. Не заметно было, чтобы он обижался за недавнее поражение. — Ледич, да? Пойдем, покажу, где наша изба. У тебя из пожитков еще чего есть?

— Все на мне. — Зимобор улыбнулся. Все его добро, включая рубаху, подаренную Крепенихой, было на нем.

— Ничего, разживешься. У нас хорошо, кормят будь здоров, девки красивые... — Он оглянулся на пробегавшую мимо челядинку с кувшином, но тут же ему на глаза попались двое молодых кметей, дерущихся на мечах, и он азартно закричал кому-то: — Кистью работай, кистью!

Эту ночь Зимобор уже ночевал на широких полатях в дружинной избе, а наутро для него началась новая жизнь, новая, но в то же время знакомая и привычная до мелочей. Едва ли можно было найти для него другое место, где весь порядок меньше бы отличался от того, к которому он привык. В дружинных избах, в гриднице, во дворе среди кметей прошла вся его предыдущая жизнь, и теперь он после короткого перерыва вернулся к прежнему. Он быстро узнал по именам всю Столпомирову дружину, старшую и младшую, а все остальное здесь было как дома. Такие же щиты, покрытые отметинами от ударов, висели на стенах дружинной избы, такие же медвежьи шкуры украшали гридницу. Кмети по утрам так же бегали и отжимались, сражались друг с другом, потом долго и упорно обтесывали доски, собирая себе щиты про запас, и по углам дружинных изб так же, как в Смоленске, валялись чьи-то старые, изрезанные в лохмотья стегачи, заржавелые обрывки кольчужного плетения, Уже никуда не годные, и старые рога с плесенью внутри. Про эту плесень, вырастающую в невымытой посуде, тут говорили: «Павсикакий завелся» — в память одного приставучего грека по имени Павсикакий, который жил в Полотеске пару лет назад и никому не давал прохода рассказами про греческого бога. Потом он ушел проповедовать куда-то в леса и там благополучно сгинул, а поговорка осталась.

Здесь так же ругались, ради какого лешего Медвежко сел на Свенов сундук и кто теперь этот сундук будет чинить. На пирах рассказывались весьма похожие истории, как о сражениях, так и «подвигах», совершенных спьяну и вызывавших ничуть не меньшую гордость. Даже кметь по прозвищу Степняк здесь имелся, как и в Смоленске, только там был Актемир, полукровка, родившийся от пленницы, а здесь — Нагадай, чистокровный хазарин, какими-то смутными ветрами занесенный так далеко на север еще лет пятнадцать назад, безбородый узкоглазый человек с резкой проседью в длинных черных волосах, всегда заплетенных в гладкую косу.

Все силы и способности Зимобора здесь были на месте, и уже через неделю Требимир ставил его присматривать за поединками более молодых и менее опытных. Прошлой зимой, как Зимобору рассказали, в Полотеске прошел мор, унесший много народу, начиная с самой жены Столпомира, княгини Славницы. В дружине тоже были большие потери, не считая понесенных в боях с варяжскими разбойниками, иногда прорывавшимися по Западной Двине. От прежних восьми десятков, которые князь Столпомир постоянно держал при дворе, осталось не более половины. В дружине по-прежнему имелось восемь десятников, но в десятках у них было человек по пять-шесть, а где-то и четверо.

Сейчас, весной, князь набирал новых отроков, брал парней из посада, из окрестных родовых поселков. Среди них было много здоровых и сильных, но почти ничего не умеющих. Требимир быстро заметил, что Ледич из-под Торопца не только многому может научить, но и умеет это делать спокойно, терпеливо, привычно, объяснять и показывать по десять раз, не оскорбляя и не унижая никого, но зорко выхватывая глазом малейшую ошибку и, главное, хорошо понимая, что чем больше пота сейчас, тем меньше крови потом. Он отлично знал все мелочи — что слишком большой подшлемник или сползающий на глаза шлем сделают тебя слепым в бою и отдадут в руки противника, что плохо прикрепленная ручка щита оставит с этой ручкой в руках, но без самого щита. Он видел манеру каждого со всеми ее недостатками: один слишком суетится, лезет напролом, не глядя, и будет легкой жертвой внимательного и хладнокровного противника, другой тратит слишком много сил, осыпая противника бессмысленными и бесполезными ударами, и быстро устает, третий... Короче, через месяц Требимир разделил десяток Хвата на два самостоятельных, оба разбавил молодым пополнением и над вторым поставил Ледича. И никто из Столпомировой дружины не обиделся и не сказал, что-де много чести: все видели, что это правильно. Ему было двадцать четыре года, но его воинский опыт, если считать с самого начала подготовки мальчика, насчитывал семнадцать лет. Из его ровесников больше не имел никто, да и из старших имели не все.