Башня. Новый Ковчег 6 - Евгения Букреева

шестом была тесноватой, в ней даже прихожей не было — сразу начиналась общая комната, которая, как Сева подозревал, служила Милкиным родителям и спальней. Отец Милки, Владимир Алексеевич, невысокий полноватый мужик с красным лицом и большими мозолистыми руками — он был мастером в производственном секторе — при виде будущего зятя расплылся в улыбке, протянул свою натруженную ладонь и тут же (Севка едва опустился на краешек старенького дивана, не решаясь дотронуться до вышитых подушек, заботливо прикрывающих обшарпанные подлокотники) достал откуда-то припасённую бутылку самогона. Его жена притворно нахмурилась, но Владимир Алексеевич только зыркнул весёлыми чёрными глазами из-под кустистых бровей: Катя, не лезь, у нас тут мужской разговор. И его Катя — на самом деле Екатерина Андреевна, учительница литературы, строгая, худощавая — недовольно махнула рукой.

— Знаю я ваши мужские разговоры. Не увлекайся, Володя, у тебя печень. А ты куда? — прикрикнула она на проскользнувшего в комнату мальчишку лет десяти, с такими же озорными, как у Милки глазами. — Руслан, немедленно вернись в свою комнату и садись за уроки!

— Ух ты! — Руслан, младший брат Милки, не обращая на мать внимания, с восхищением уставился на Севкины погоны. — Лейтенант, да? Я тоже, когда вырасту, военным буду!

— Военным он будет. Учись давай, военный. Двойку по математике кто схлопотал? — проворчал Владимир Алексеевич, а Екатерина Андреевна, отвернувшись, быстро спрятала мягкую добрую улыбку.

…Какими же всё-таки разными бывают семьи, думал в ту ночь молодой лейтенант Островский, ворочаясь без сна. У Рябининых или, уж скорее, у Барташовых (потому что в этом дворце, казалось, у портретов в золочёных рамах прав было больше, чем у Юрки) царила чопорная вежливость, выдрессированная пристойность, светские улыбки, учтивые слова, но за нарисованной любезностью хозяев дома временами проступало что-то острое и холодное, на которое, впрочем, тут же натягивалось тонкое кружево благопристойных фраз и фальшивых ужимок. Здесь не бранились, не говорили грубостей, не позволяли себе насмешек, но при этом каждый существовал как бы по-отдельности, являясь даже не человеком, но лишь одной из деталей тщательно выверенного интерьера.

А у Селятиных, родителей Милки, бывало и ссорились, и Руслану, Милкиному братишке, нахватавшему двоек, отец мог в сердцах и подзатыльник отвесить крепкой рабочей рукой, а Екатерина Андреевна, тёща, ругала своих мужиков и Севку тоже — он быстро вошёл в разряд своих — и даже порой срывалась на крик. И всё же в этой шумной суете, в семейных перебранках и спорах жила любовь, то, чего не было у убийственно вежливых Барташовых. После всех разладов и ссор в семье Селятиных воцарялся мир, Владимир Алексеевич, получив за что-нибудь нагоняй от жены, виновато тыкался той в щёку, подмигивая при этом Севке и Милке, а Екатерина Андреевна, успокоившись, читала им всем Пушкина, которого любила едва ли не больше всего на свете, да так, что даже детей назвала в честь главных героев его поэмы — Руслан и Людмила.

Так незаметно куда-то ушла дружба между Севой Островским и Юркой Рябининым, переросла в ровные приятельские отношения, но и они потом сошли на нет.

Севке было не до этого — его полностью захватила служба. Следственно-розыскное управление оказалось тем самым местом, где Сева Островский мог развернуться целиком. Ему, честному, принципиальному, верящему в справедливость, как в высшую ценность человеческого бытия, в любом другом отделе пришлось бы туго. А тут, в команде полковника Невзорова, Севу почти сразу поставили на оперативную работу, в которую он окунулся с головой.

Островский начинал, как и все, с ведения разных мелких дел: воровство, потасовки, проституция, скупка и продажа краденого, иногда доставалось что и покрупней — разбой и организованные грабежи, даже убийства пару раз. Но, получив старлея, Севка, можно сказать, взлетел — был переведён приказом Невзорова в группу по борьбе с наркотиками.

— Молодец. Вижу, работал, — полковник Невзоров, уткнувшись близорукими глазами в подробные Севкины отчёты, водил для верности скрюченным пальцем по убористым строчкам.

Дилеров Сева брал пачками, не жалел, доставалось и обычным наркоманам, в основном желторотым юнцам, которых накрывали при очередной облаве в каком-нибудь вонючем заброшенном отсеке, обдолбанных и пускающих пузырями мутные от холодка слюни.

— Молодец, старлей, — повторял Невзоров, устало прикрывал глаза и из-под век внимательно поглядывал на Севу. — Притон накрыл, это хорошо. Опять нам шантрапы пузатой полные камеры набил. Младший состав работой обеспечил. Да ты не горячись, старлей, не горячись, остынь, — полковник по-дружески улыбался, видя Севино возмущение. — Просто мозгами пораскинь, а они у тебя, старлей, есть. Ну накрыл ты притон, взял трёх дилеров и пять кило этой дряни. И этих торчков малолетних ещё до кучи, за которыми завтра мамаши кудахчущие прибегут. А дальше? Ну?

Что дальше, старший лейтенант Островский не знал, потому и перетаптывался на месте, недовольно глядя себе под ноги.

— Шире надо смотреть, Сева, шире. Ведь за ними кто-то стоит. Тот, кто наладил производство, кто создал сеть распространителей. Ты сейчас эту шантрапу пузатую прихлопнул, а они молчат. Ведь молчат же? То-то и оно. А если бы ты умнее себя повёл, не стал бы сразу рейды устраивать, а наладил бы слежку, то глядишь, и покрупнее бы что попалось. Вся эта шелупонь, они же так, поверху плавают. А вот кто это всё организовал — это большой вопрос. И наша с тобой, старлей, работа не с автоматами по притонам бегать, да девок продажных пугать, а вычислить того, благодаря кому всё это у нас цветёт и пахнет.

И Сева слушал полковника, мотал на ус. Учился. Где-то сидел главарь — тот, кто сплёл эту сеть борделей, кабаков, наркопритонов. Кто построил всю эту систему. Кто умело дёргал за ниточки, сам оставаясь при этом в тени.

К этому кому-то Сева подбирался медленно, год за годом, взрослея, меняя звания и набираясь опыта. Методично опрашивал каждую мелкую сошку, собирал по крупицам информацию, составлял своё досье. Он не торопился. Он знал, что однажды выйдет на главаря. И вышел. Вот только взять никак не мог, потому что с одной стороны этого противостояния стоял тогда уже полковник Островский, начальник следственно-розыскного отдела, а с другой, ни много ни мало, член Совета — Литвинов Борис Андреевич.

Три года назад Островский решился.

Пошёл на приём к генералу Ледовскому, вывалил перед ним три распухших папки, стал сначала медленно, потом, всё больше увлекаясь и горячась, раскладывать перед Алексеем Игнатьевичем собранные факты и доказательства. Ему казалось, что он убедителен и логичен. И что генерал даст добро — всё, что накопилось у полковника, уже вполне тянуло на арест зарвавшегося члена Совета.

— Что