Голубиная книга 2 (СИ) - Ирина Боброва

аккурат туда, где его папаша и дядька дух переводили. Сел Лишенька рядышком, глазки скромненько потупил, ручки чинно на коленках сложил — со стороны поглядеть, так прямо отличник — пятёрочник — и говорит:

— Ну, я готов.

— К чему? — Поинтересовался Услад, удивлённо глядя на сына.

— К новым подвигам, — хохотнул Ярила, переворачиваясь на бок. Упёрся он локтём в траву, цветок полевой весенний сорвал да в рот его сунул. А сам внимательно на племянника взглянул и вдруг чувствует — план в голове созрел! Понял он, как и Сварогу угодить, и пожелания дедушки Рода выполнить, и Лиху в райские кущи на веки вечные доступ закрыть. — Он у нас парень… — издалека начал Ярила, — мягко говоря, шустрый, вот сейчас в Ирий заявится и начнёт геройства геройствовать, свершения совершать. И тогда останется от рая шиш и маленько, а может и того не останется. Рухнет небо на землю и придёт любой жизни однозначный конец. Вот, братец, к чему приводит отсутствие чувства меры при употреблении спиртных напитков.

— Ну, ты брат, смотри, на кого бочку — то катишь, — слабо возразил Услад, отводя в сторону глаза.

— Это, Услад, тебе смотреть надо было, когда ты Усоньшу перепить пытался. Сколько веков пройдёт, пока источник живительной сурицы снова наполнится? Много! А я теперь, как увижу этого, так каждый раз о твоей невоздержанности вспоминаю. — Вздохнув, он замолчал, обрушил на племянника тяжёлый взгляд. Будто не Лишенько перед ним, а мерзкое насекомое сидит, которое взглядом этим Ярила с земли стереть вознамерился. — Вот гляжу я на тебя, Лишко, да понимаю, почему новобрачным ни сурицы, ни медов хмельных на пиру свадебном пить не положено. А то, как зачнут во хмелю дитя, и получится, упаси Род, такой вот моральный урод, как ты, к примеру.

— Дядя, вы с обвинениями не спешили бы, — ответил Лихо и грустно взглянул сначала на родственника, а потом на отца. — Вот когда у людей разных родов дети появляются, то они все признаки родителей в себе совмещают успешно. И гены их благополучно перемешиваются, и в хромосомном наборе сбоев не происходит. А у меня такого не случилось — и не моя в том вина. Будто двое во мне. Один — Лишенько — весь в отца. Ты, батюшка, себя знаешь. Всем ты мил, любой тебе рад, потому, как и добр ты, и весел, и душа твоя нараспашку открытая, даже капли зла в душе той не сыщется. И разум у тебя, папа, мыслями чёрными не загажен, оттого и озорство твоё милое, шутки добрые, — тут Лихо Одноглазое пристально посмотрел на отца и гаденько улыбнулся. Покраснел Услад, вспомнил, как они с братом раньше изводили Усоньшу Виевну. И ведь ни про что, на за что — просто так, потому что она дура. А ежели рассудить по совести, то дураком быть — вины нет, а напротив даже: дуракам, им и живётся проще, и спится крепче, и конфликты душевные их не терзают. Выходит, что дураком быть достоинство, а значит и дурак либо дура — люди достойные. Даже Усоньша Виевна. А за насмешку над их достоинством жизнь строго карает, награждает таким вот подарочком. Лихом Одноглазым. И правильно делает — чтоб неповадно было впредь с дураками связываться, себе дороже выйдет. Но ничего не сказал Услад. Ярила тоже промолчал, он мысли братовы без слов понимал, не стал рану его бередить. А Лихо всё говорит, говорит, наболевшее изливает:

— Потому как сын я твой, Услад, и прямой потомок, то во мне всё имеется, что в тебе есть. Не только имеется, но и активно проявляется в характеристиках умственных и душевных. Вот я и кажусь всем хорошим да желанным, вот и радую каждого своими веселием и счастием. Вот и зазывают меня все в гости. Но долго быть таким не могу — мамина половина, тоже к активности привыкшая, выхода требует. Всё, что в родительнице моей накопилось, наружу выплёскивается. Супротив натуры не попрёшь, вот и начинаю я ненавидеть тех, кого только что обожал, чей хлеб — соль только что откушал, под чьим кровом приютился. Подумать не успею, как сотворю что — то такое, что разве с чёрной неблагодарностью да подлостью лютой сравнить можно. — Лихо подтянул к груди длинные ноги, обнял руками костлявые колени и скорбно опустил голову на грудь. — Нет в том моей вины, что не срастаются во мне доброе и злое, не перемешиваются в то общее, что всем приемлемо и для всех приятно. И не моя вина, что разрывают меня две половины — светлая и тёмная. Я ведь всё как вижу? Контрастно, ибо сумрака для меня тоже нет, только свет божественный или тьма пекельная. Только белое или чёрное, а ведь в жизни столько цветов есть, столько оттенков. Ах, как же я убог, как обделён судьбой! Я ведь, батюшка… я вас почитаю и люблю… — тут Лихо голову поднял, посмотрел на Услада, да так жалобно, будто крючком рыболовным зацепил, а у самого слёзы по щекам катятся. — Простите за слабость, — прошептал он с надрывом, да с таким, что последнюю рубаху снимешь, отдашь, лишь бы утешить страдальца. Ярила всхлипнул и начал, было, рубаху — то с себя стаскивать, но опомнился, замер. Вовремя вспомнил, с кем дело имеет. А вот братец его — Услад — тот и рубаху снял, и все карманы вывернул. Сам не ведает, что творит, а всё одно пихает имущество волшебное Лишеньке в руки. Тот слёзы в три ручья уже пустил. Добро по карманам рассовывает, лепечет бессвязно, так, словно смущение великое его охватило:

— С — спасибо, папа, спасибо. Ты прости меня, за слёзы эти прости, папа. — И утирается рукавом. — Мужчинам плакать — грех.

— Грех последнее забирать, — вклинился в разговор Ярила, прерывая душещипательную сцену. — Насколько обогатился, вражина?

Но Лишеньку суровость дядькиного голоса и столь прямой вопрос не смутили. Посмотрел он смиренно на родственника и отвечает:

— Грех в том, что разделён я на две половины и сам не ведаю, что творит каждая из них. А в том, что помогают мне все — в том достоинство моё и заслуга. Надо же как — то пропитание добывать?

— Непорядок это, племянничек! Вот что, Лишко, чтоб ты больше не голодал, помогу и я тебе, — тут Ярила умолк на минутку, на рыдающего Услада взглянул. — Походи — ка ты по земле поднебесной, в человеческом обличье поживи. Как самостоятельно пропитание добывать научишься, помощи людской просить не будешь — ни прямо, ни каким другим способом косвенным —