Тропа Исполинов - Феликс Петрович Эльдемуров

…Ещё пред нами не предстал

Рассвет разлуки скорой,

Вот — опрокинутый бокал,

Вот — смутный свет за шторой,

Вот — пальцы тонкие твои

В моей неловкой длани,

И на ладонях, как ручьи —

Следы земных желаний…

Там, завтра — Сдержанности сталь,

За ней, в полупоклоне —

Ползет слюнявая Мораль

В монашьем балахоне,

И теплым лужицам сродни

Отверстия глазные

У возомнивших, что Они —

Вершат судьбы земные.

Там Зависть чёрный рот скривит,

Там, с резвостью лакейской

Поднимут Здравый Смысл на щит

Премудрости житейской.

Пред сим хоть голову сорви

Со шляпой — без вниманья,

И тщетны жалобы Любви,

И тщетны оправданья.

Ещё лик Солнца не багров

В предгрозовом знаменьи,

Ещё под колокола рёв

Не брошены каменья,

Ещё способны мы опять

В поруганном спектакле

И роль — до капли исчерпать,

И яд — испить до капли.

Ещё живёт среди времён

Оболганный с амвонов

Тот, исключительный Закон

Средь всяческих законов,

Тот, обжигающий уста

Из глубины подспудной

Огонь слепого Естества

И Страсти безрассудной,

И пусть, вне лжи, вне суеты

Его вершится Слово:

Пусть Ты и я,

Пусть Я и ты…

И — ничего другого!.."

3

— "И сказал ему на то Великий Дух:

— Запомни, друг мой, что на земле, этой обители грешников и убийц, имеют ценность лишь любовь, боль и трепет за ближнего своего. Прости людям, что глаза их слепы, а уши закрыты для твоих увещеваний. Из мира снов ты проникнешь в мир света, из мира боли — в мир блаженства, и тысячи звезд осыплют дорогу твою золотом истины. Помни, что если разум твой не омрачен ненавистью, то путь твой в царство Божие открыт, и ты увидишь души такими, как они есть, и зачерпнёшь из вод источника вечного, и растает грусть, и чистая любовь озарит дорогу твою…

— Помни, однако, что как в Пресветлом Храме есть место святое — куда допускаются все, место святое святого — куда допускаются лишь служители, и место святая святых — куда допускаются только избранные, так и в доме твоём горница — место святое, место приёма гостей. Спальня — место святое святого, где имеют право бывать лишь домашние. Постель супружеская — место святая святых…"

"…И спросил Седрод Отшельника:

— Скажи, о Таргрек, в чём смысл жизни?

— Я говорил об этом со Смертью, — ответствовал Таргрек. — Я — единственный из смертных, кто разговаривал со своей смертью будучи живым. На этот вопрос она, вечно юная Дева, Меняющая Жизни, отвечала так:

— Путь человека — извилистая линия, а смысл её — дорога. Или ты мелочишься и бросаешься на жареное, или ищешь и подбираешь с неё драгоценные камни… Я ищу тех, кто понял это. Я люблю, я направляю и я убиваю тех, кто осознал это счастье, во имя новой жизни.

— А что такое счастье, о Таргрек? — спросил Седрод. — Быть может, Великая Дева сказала тебе и об этом?

— О да! — ответил ему Таргрек. — Счастье, сказала она: это, во-первых, быть свободным от страданий, во-вторых — твёрдо знать, чего желаешь добиться, и в-третьих — оставаться самим собой.

— А как же любовь, о Таргрек? — спросил Седрод.

— Любовь — это счастливейшая связь от Бога, что помогает и велит человеку достигнуть вершины в понимании себя и мира, — отвечал ему Таргрек…"

— И скажи мне, Тинчи…

Тайра сидела, поджав ноги, на лежанке, совсем близко от него. Свет керосиновой лампы выхватывал из темноты её лицо — крутой упрямый лоб, огромные беспокойные, бешеные глаза, чьи зрачки были расширены, как у встревоженной пантеры; иссиня-чёрные, с искоркой волосы, рассыпанные по узору грубо вязаного свитера, надетого прямо на голое тело. Из-под напряжённой смуглой кожи выпирали коричневые ключицы. Сильные пальцы с длинными ногтями туго обхватывали блестящие в свете лампы, округлые колени.

— Скажи, ты действительно веришь всему этому?

— Верю.

— И ты думаешь, что где-то там, в каком-то царстве, нам с тобой будет лучше, чем тут, на Земле?

— Я не знаю, где это царство, — ответил Тинч. — Но мне кажется, что человек и здесь может быть… должен получить хотя бы капельку счастья.

— Скоро ты уходишь…

Это было правдой. Клем подыскал для товарища подходящую работу. В Башне Тратина, где проживало братство художников, требовался уборщик.

"Заодно и рисовать поучишься…"

Договор был заключён, вещи собраны, и назавтра с утра ожидался Клем — провести в центр Бугдена, познакомить с будущими хозяевами.

— Ты не бойся, я буду себя хорошо вести, — сказала Тайра, не отводя от Тинча напряжённого взгляда, помрачневшая и загадочная как Удана.

Потом добавила строго:

— Погаси лампу. И иди ко мне.

Тинч, чувствуя, как всё сжимается внутри, неловко повиновался.

— Не знаю, я, наверное, воровка, воровка, — ласкаясь, приговаривала она. — Ворую чужое счастье, но, знаешь, ведь мне тоже иногда хочется, так его хочется, хотя бы капельку… ну, обними меня, ну хотя бы чуть-чуть, крепче, крепче…

И он, подавшись к ней, впервые в жизни почувствовал на губах всю полноту, влажность и мягкость поцелуя и — действительно, обнял её, и даже не чуть-чуть, а по-мужски, грубо и сильно, крепко-крепко-крепко…

— Я знаю, знаю, — шептала она, задыхаясь в его объятиях. — Ты путешественник, ты долго со мной не останешься. Но я всё равно буду любить только тебя, только тебя, ты слышишь, только тебя…

Среди холодных скал и замерзших рек этого мира, крепко обнявшись, согревая друг друга, мирно спали двое… Были ли они уже взрослыми? Были ли они детьми? Ведал о том, очевидно, лишь один, Сам вечно молодой и седобородый Господь Бог…

Приворожи меня, приворожи,

Заставь остановиться на пороге,

С собой незримой ниточкой свяжи

Солдата, заглянувшего с дороги…

Рассыпь по небу звезд алмазных горсть

Над полем нераспаханным, уснувшим…

Так долго шёл он,

Столько горьких верст

В его котомке, плечи оттянувшей.

И с исповедью скорой — не спеши,

В молчании само созреет Слово,

Чтоб истинно пред Богом две души

Соединить безгрешно и сурово.

Над нами небо Вечности вскружит,