Анастасия Парфёнова - Городская фэнтези — 2008

Кто знает, зачем они разыскивают парня и девчонку? Откуда им стало известно, что те двое встретились и укатили вместе?.. Девица может оказаться улизнувшей из родного дома; договорилась сбежать с милым — а её дружок сердечный нарочно петлял по Маэну и морочил голову извозчику, чтобы в условленное время как бы случайно подхватить свою пассию на улице. Если их поймают — вроде сговора и не было, а кучер — свидетель. Или окажется, что она — служанка, утащила из ларца хозяйки бриллиантовую парюру, весь набор — кольца, серьги, фермуар и фероньерку! немыслимых денег стоит! и, конечно, из-за слепой любви к молодчику. А он её в висок свинчаткой — бац! и в прорубь. Всяко может статься — у жулья много разных затей!

В общем, как ни поверни, придётся франтам раскошелиться за искренний рассказ.

— Морозно, знаете ли, господа! До нутра проняло; станешь ли тут запоминать?..

— Бывает ещё холодней, — спокойно сказал старший денди, глядя извозчику в глаза. Возница вдруг понял, что щёголь и не мигает вовсе, а зрачки у него будто разгораются. Извозчик в полной растерянности повернулся к младшему франту, а он — о, матерь Божия! — ну вылитый ночной кошмар!.. С перепугу кучер вздумал посильней тряхнуть вожжами, послать лошадь вскачь — но, оказалось, руки так сковало мертвящим холодом, что они одеревенели по плечи и стали бесчувственными.

— Ты хочешь денег… — начал молодой франт, а старший закончил:

— …или вернуться живым?

— Вторая набережная, — в ужасе забормотал извозчик, ощущая, как лёд, обездвиживший руки, наползает, пробирается в грудь и останавливает дыхание, — на Маргеланде, двадцать седьмой дом…

Щёголи отвели глаза — и к рукам извозчика вернулась подвижность. Не медля, он хлестнул коня и поспешил уехать подальше от страшных встречных.

— Меня охватывают нехорошие предчувствия, — признался Кефас. — Вторая набережная… Этого не могло случиться!

— Как правило, Кефас, случается то, против чего не принято надёжных мер, — мрачно ответил Гереон. — Надеюсь, ты заметил запах третьего ездока — рыхлый, полный мужчина, что натёрся иссопом от прыщей и намазался кольдкремом. И у него талисман из аметиста.

— Не могу поверить, — Кефас поводил головой из стороны в сторону. — Нет, так не должно быть!..

— Бывают встречи, которых нельзя избежать, — напомнил Гереон о чём-то общеизвестном, но Кефас упорно отвергал его мудрость:

— Расстояние, вражда, полное неведение друг о друге! И чтобы первым встречным оказался именно…

— Хватит сетовать. Поспешим; ещё не поздно вмешаться, — поторопил Гереон.

Поднимаясь по лестнице как можно тише и поддерживая незнакомку под локоть, Гертье задумался о том, какое мнение сложится у кареглазой красотки, когда она вступит в жилище кавалера дан Валлеродена. Ни швейцара, ни лакеев, принимающих в прихожей верхнее платье господ. Он сам велел кривой старухе-служанке не переставлять ни одной вещицы во время уборки; значит, всё осталось так же, как было брошено утром.

Третий этаж — почти роскошно, не правда ли? В центре Маэна за те же деньги сдадут комнатку на чердаке, под самым небом, и уголь для печки придётся таскать самому.

Из комнатной тьмы дохнуло слабое дуновение тепла — последний вздох остывающей печурки. Служанка едва протопила жильё, бестолочь! Гертье поставил трость рядом с зонтом, бесшумно и ловко метнул свой картуз на крючок вешалки — и, как всегда, попал.

— Секунду. Скоро вы согреетесь. — Сняв ламповое стекло, он чиркнул спичкой, поджёг фитиль и подвернул винт десятилинейки. Серный дымок и горячая вонь пиронафта противно защекотали ноздри. Посмотрев мельком на вёдра с углём, стоявшие за дощатой загородкой у двери, Гертье с огорчением вспомнил, что поутру не дал старухе денег, чтоб она пополнила запас. Служанка, разумеется, и пальцем не пошевелила, поскольку, по её любимой присказке, «задарма и прыщ не сядет». Итого осталось дай бог ведро с четвертью. И наверняка старая карга долго выступала перед сочувствующим консьержем с проповедью о пустоголовых ветрениках: «В тиятры ходить, пить-гулять — это они умеют, а о дровишках забывают господа-то наши расчудесные!»

Рагнхильд блаженно прикрыла глаза, наслаждаясь теплом; закоченевшие пальцы мало-помалу отогрелись. Над фитилём сиял язычок, похожий на пламенный ноготь, приветствуя её и приглашая поднести к нему ладони, чтобы почуять живительный пыл огня. Она сделала несколько шагов к свету, нетерпеливыми рывками сдёргивая перчатки, глаза её блестели от радости. Дом казался Рагнхильд прекрасным и надёжным, как старинная крепость в лучах зари.

— Прошу, не обращайте внимания на беспорядок, — с наигранным пренебрежением повёл рукой Гертье, как бы оправдывая всё, что обличало его в беспечном образе жизни.

Обстановка вовсе не подобала званию кавалера. Мебель, обитая дешёвым полосатым тиком или протёртым до залысин плисом, мутное зеркало в дверце платяного шкафа, грошовые бумажные обои с простейшим рисунком, мещанская кровать из грубых железных труб… никто не назвал бы квартиру шикарной, но наблюдательный гость мог отметить, что в ней обитает человек с великосветскими претензиями. На жардиньерке вместо комнатных растений были расставлены в стиле натюрморта вещицы севрского и старого веджвудского фарфора, терракотовые фигурки, трубки, мельхиоровые спичечницы, пачки папиросных гильз и табака высших сортов. На полочках и крышках стола-бюро, под зеркалом столика-туалета тоже пестрели выставки изящных мелочей — пудреницы на ножках, настольные флаконы из малахита, мрамора и декорированного золотом стекла, даже чьи-то шляпные булавки. Просторный плед с бахромой повис на буковом венском стуле. Орнамент обоев разрывался акварелями и офортами в багетных рамках — ближе всех к Рагнхильд оказалась карикатура, где кайзер Вильгельм в образе Ганса-Колбасы, с хищной ухмылкой схватив за подол испуганную и возмущённую Францию, заносил над нею саблю. Интерьер довершали кофемолка с кофеваркой, спиртовка, ковш для пунша, шеренга пустых (и не пустых) бутылок и полки с множеством книг, а воздух жилища был напоён смешанными запахами впитавшегося в мебель табачного дыма, коньяка и благовонного стиракса.

Увидев, что гостья стала озираться, Гертье поспешно подошёл к бюро и, держась как можно естественней, убрал в ящичек фотографический портрет Атталины и начатое позавчера письмо к невесте.

— Позволите вам услужить?..

— Да. Вы весьма любезны, — губы Рагнхильд порозовели, и она заговорила не дрожащим, а обычным голосом. Правда, тон остался чрезвычайно сдержанным. Она под крышей, она в доме — да, но кто этот человек? кто его приятель? чего от них ждать, можно ли им доверять и насколько?..