Джефферсон Свайкеффер - Паутина будущего

— Как долго вы наблюдали за мной в темноте? — спросил он, хотя это было вовсе не то, что его очень уж интересовало.

— Я видела, что вам немного не по себе.

Мэддок оценил ее деликатность. На самом деле она, разумеется, видела, как его, потного и с вытаращенными глазами, охватила жуткая паника.

— У меня немного перепутались дни и ночи, — признался он. — Я еще совершенно не чувствую времени суток: путаю утро с вечером.

Катя едва заметно улыбнулась. Хотя взгляд ее был устремлен вдаль, Мэддок был уверен, что она на самом деле довольно внимательно наблюдает за ним. Неожиданно он понял, почему.

— Вы, наверное, думаете, что я сумасшедший и непонятно как и зачем здесь оказался.

Он сделал шаг вперед и, облокотившись одной рукой о поручни, оказался с ней лицом к лицу. Катя, повернув вполоборота голову, внимательно слушала его.

— И должен вам признаться, весь этот день и вечер я сам думаю: не свихнулся ли я. Этот мир мне совершенно непонятен. Поднимающаяся вода, карманные молнии, железные летающие драконы, в которых помещаются два человека, повозки и фургоны без лошадей… Сказать по правде, я немного растерялся. — Он повернулся в сторону воды и стал смотреть в том же направлении, что и Катя. — Вы все время оцениваете меня, — продолжил он. — Вы размышляете, на что я гожусь. Скорее всего, чтобы уберечь меня от неприятностей, вы хотите дать мне какую- нибудь второстепенную работу, пока сами будете выполнять основную. Должен признать, что какая-то частичка моего сознания с удовольствием ухватилась бы за эту возможность. Остаться здесь в безопасности и, любуясь собой, гордо исполнять пустую, никому не нужную обязанность и, ухмыляясь, ждать, пока все будет кем-то сделано. Звуки войны слышны по другую сторону лагеря, а я стою здесь на часах и якобы не имею права покинуть свой пост. Почетно. Безопасно. Трусливо. Очень прошу вас освободить меня от бесчестия выполнять подобные обязанности.

Он повернулся к ней и умоляюще продолжил:

— Если я вам не нужен, то лучше скажите об этом прямо и совсем отстраните от дела. Если это не так, то возьмите меня с собой равноправным компаньоном. Мне бы хотелось пойти с вами и еще раз проверить, на что я гожусь. Я уже был в подобном деле, где, скажу вам, не обошлось без крови. Так что я немного разбираюсь в вопросах контрабанды людей. Кроме того, я постепенно прихожу к мысли о том, что спасать людей от смерти, давая им жизнь, и спасать их от рабства, давая свободу, — в сущности, почти одно и то же.

Катя ждала продолжения и молчала. Мэддок тоже молча облокотился на перила обеими руками. Его ладони были над водой, и пальцы почувствовали, как воображаемая рыба бьется на крючке, привязанном к концу воображаемой удочки. Ему уже почти хотелось оказаться снова дома, послав ко всем чертям всю эту магию и приключения, обрушившиеся на него.

Неожиданно на его глаза навернулись жгучие и едкие слезы. Мэддок отчаянно заморгал глазами, прогоняя их и досадуя на себя за то, что позволил женщине увидеть свою слабость.

— Вы мне доверяете? — спросила Катя.

— Разумеется! — Мэддока удивил этот вопрос.

— А Марианне и Кристоферу?

— Клянусь жизнью, да.

— А Шарлин?

Он вздохнул:

— Вы знаете, это даже не назовешь доверием. Это скорее зависимость, в которой нет ничего плохого. Она никогда не сделает мне пакости, по крайней мере, умышленно; и я никогда не причиню ей зла — это так же верно, как то, что я — Мэддок О'Шонесси. Я и она зависим друг от друга, но не потому, что хотим, а потому, что должны. Но… — сказал он с меньшим энтузиазмом, — она об этом не знает, не верит и не хочет этого. Так что… доверяю? Нет. Сказать уверенно «да» я не могу.

Катя повернулась и спокойно, серьезно посмотрела на него. За ее внешним спокойствием Мэддок видел бьющую ключом жизнь и живой, проницательный ум. Веселость и юмор, неистовую гордость и невероятную способность любить — все это не могла скрыть от Мэддока внешняя суровость этой женщины.

— Должна сказать вам правду, Мэддок. Я действительно собиралась отстранить вас, дав какое-нибудь идиотское поручение. Я сомневалась в вас. Понимаете, вокруг вас есть какая-то атмосфера маскарада, шутовства.

Он едва не рассмеялся вслух, и не только от облегчения.

— Ну, это мое фамильное наследство; буквально у всех членов моей семьи есть что-то вроде этого.

Она задала вопрос, которого он ждал, и он знал, что она знает, что он ждет этого вопроса.

— У вас большая семья?

— Моя семья — я один.

Она, по-видимому, ожидала именно этого ответа. Помолчав немного, она сказала:

— Вы пойдете с нами и будете воевать на нашей стороне. Я не буду давать вам второстепенных заданий, поскольку у вас есть нечто, имеющее ценность во все времена.

Теперь была его очередь задать напрашивающийся вопрос:

— Что же такое это нечто?

— Мозги.

Он понимающе кивнул. Да, у него были мозги, и он знал это. Иногда он гордился этим, а иногда и стыдился. Его ум всегда был с ним, и Мэддок, например, мог сочинить историю лучше любого из известнейших ирландцев-лгунов. Но, с другой стороны, он не сделал ничего существенного в своей жизни. Он был не более чем самоуверенный хвастун; насмехающийся, крикливый, хитрый, никого не уважающий и никем не уважаемый. В свои тридцать восемь лет он был не женат и не имел ни пени в кармане.

Четыре ночи и сто пятьдесят лет назад на берегу холодной речушки Стенелеос Магус LXIV спросил его: «Чего ты хочешь в жизни?»

А в самом деле, чего?

Он до сих пор еще не мог ответить на этот вопрос.

Они молча наблюдали за тем, как вечер сменяется ночью и как далекие огни светят, словно блуждающие огоньки в грязном болоте. Мэддок, хотя ему и удалось успешно выдержать тесты Кати и завоевать ее доверие, был мрачен и уныл, как никогда в своей жизни.

Марианна вышла на палубу и обнаружила их, опершихся о поручни и думающих каждый о чем-то своем. Как раз в этот момент откуда-то донесся металлический колокольный звон, едва проникший в сознание Мэддока. Что же касается Кати, то еще никому на свете не удавалось незаметно пройти за ее спиной, тем более на лодке в темную ночь. Она посмотрела назад и подняла палец к губам. Затем две женщины отошли в сторону и начали шептаться о чем-то. Мэддок при желании мог бы разобрать кое-что из их разговора. И чуть позже, когда к женщинам присоединился Кристофер, ирландец — не будь он так занят своими мыслями — услышал бы его приглушенный смех так же, как простые и ясные мысли по поводу предстоящего дела.

Вместо этого Мэддок смотрел вдаль на поверхность воды и задавался вопросом: каким цветом будет пылать его собственная душа после того, как будет вынута из его безжизненного тела и передана в мощные руки Стенелеоса.