Мышь88 - Если ты меня любишь

— А я не могу взять тебя с собой. И не вынуждай меня с тобой сражаться, — проговорил Гарри, доставая свою палочку.

— Тебе и не придется, — на полном серьезе отвечал его коллега. — Прости, но ты не продержишься и пары минут, потому что ты рассеян и не знаешь многих боевых заклинаний, которые знаю я.

— Зато у меня мотивация выше! — прорычал Гарри, начиная злиться по–настоящему.

— Это не поможет тебе пробить мою защиту. Уверяю, тебе лучше отказаться от своего намерения и пройти…

— Да говори уже, как человек, а не как автоответчик! — вскричал юноша, уже вне себя от необъяснимого гнева. — Я ничего не затеваю против твоего обожаемого Вестерса и против Отдела, ясно? Почему ты не хочешь понять? Джефри бы понял.

— Джефри слегка увлечен не тем, чем нужно, — вздохнул Холборн, не меняя тона. — Но дело важнее, Гарри, как ты этого не понимаешь? Становится все опаснее, наши силы чрезвычайно малы, и подвергаться дополнительной опасности…

— Это все бред! И Стеффинс прав, когда говорит, что надо что‑то делать. А мы сидим здесь, как трусливые кроты! Вы охраняете меня? Или общество от меня? Но я сейчас единственный, кто может хотя бы попытаться что‑то изменить. А твой любимый Вестерс связал мне руки! Да, вы все угадали, господа, я владею некоей информацией, и я ей воспользуюсь, и даже не буду вас спрашивать. Можешь передать это старичку, тебе ведь скоро докладываться.

— Мое терпение не безгранично, — неожиданно Холборн утратил весь свой скучный тон и с яростью взглянул на Гарри. — Никогда не смей так говорить об этом человеке в моем присутствии! Ты много чего совершил и видел, но ты не знаешь ничего о той ответственности, которую на себя берешь, а он знает. И он понимает тебя и твои стремления, иначе сразу засадил бы тебя за решетку, откуда ты бы уже никому не смог помочь. И — да, он охраняет тебя и переживает за тебя, он возлагает на тебя и твоего друга слишком большие, на мой взгляд, надежды. А ведь у него всегда был я, никогда его не подводил, постоянно был в курсе всех его дел, относился к нему чуть ли не с благоговением. Но, видимо, ему совсем не это было нужно, а я не понял. И сейчас мне поздно себя переделывать, а он возится с тобой, как с сыном, а тебе на это наплевать. Ты главному не научился — благодарности. Или же ты просто забыл, что это такое. Твое безрассудство, твоя энергия способны пленить, но у них сомнительные плоды. Ты можешь все погубить, а я не могу этого допустить. Мистер Вестерс мне слишком дорог.

Удивленный этой вспышкой, Гарри несколько секунд не мог ничего ответить. Потом медленно собрался с мыслями и сказал:

— Но ведь и ты думаешь только о себе и о своей всепоглощающей верности, которая глубже океана. Ты такой же, как мы все, и нет среди нас человека, способного забыть о себе. Мы все сошли с ума. Тогда, может, и хорошо, что скоро конец.

— Нет, не хорошо, — с болью прошептал Холборн. — У меня есть сестра. Ты бы ее видел, Гарри Поттер. Она ничем не провинилась, она, как и ты, говорила мне всегда, что я не должен предъявлять такие высокие требования к окружающим, в том числе к мистеру Вестерсу. Она старалась уберечь меня от разочарования, но не смогла. Хотя, я уверен, она положила бы жизнь за то, чтобы суметь это сделать, как она готова была умереть вместо нашей матери. И все это без надрыва, без мольбы, без истеричного самопожертвования. Она может любить. Она умеет любить! И отец умрет, если с ней что‑то случится. Теперь ты понимаешь? Я не могу тебя отпустить. Ты можешь разрушить ее жизнь.

— Ты ошибаешься. Я хочу спасти ей жизнь.

— Ты не сможешь.

— Я должен попытаться. Хуже не будет, поверь, я знаю что говорю. И потом, откуда ты знаешь, может, Вестерс дал мне шанс? Ты же говоришь, что он понимает меня.

Холборн колебался.

— Ты должен будешь успокоить мою жену, я ведь ничего никому не сказал, — продолжать напирать Гарри. — Клянусь, к утру я снова буду здесь, а потом мы вместе отправимся в изолятор. Я должен переговорить с Дрейко.

— Может, ты переговоришь с ним сейчас? — неожиданно предложил Запоминающий и Стирающий. — Завтра может быть уже поздно.

Подумав и приняв решение, Гарри кивнул.

В камере было сыро и грязно и пахло плесенью. Местами были видны результаты кропотливых стараний местных обитателей — пауков, они покрывали один угол у самого потолка почти полностью и слегка затрагивали другие два. Дрейко устроился в четвертом. Он ненавидел ощущение, что сверху на него каждую минуту могло упасть что‑то живое и мерзкое. Впрочем, к насекомым он относился вполне нейтрально, если они не пытались его укусить или карабкаться по нему неважно в каком направлении — одним словом, если они находились на некотором расстоянии.

Пауки, однако, занимали его мысли сравнительно недолго — каких‑то десять секунд. Неуверенность нахлынула на него, как никогда прежде. Вроде бы он все для себя решил, практически сам сдался, не стал применять оружие и все‑таки… Было ли это действительно решением проблемы или же всего–навсего наивным бегством от нее? Ответ на этот вопрос таил в себе многое: разницу между смирением и трусостью, между ответственностью за свою судьбу и отказом от борьбы. По крайней мере, это был вполне реальный внутренний выбор. Теперь пора было начинать жизнь заново, заморозив себя на время, которое суждено было провести во мраке и сырости, сколько бы это ни продлилось.

«Сколько бы это ни продлилось…» — Дрейко содрогнулся. Столько мужества он в себе не видел. Паника подобралась к горлу и принялась душить его изнутри. Он вскочил и подбежал к единственному окну в темницу, естественно, зарешеченному и поблескивающему красным, — с высокой степенью магической защиты. Кругом была темнота, или это потемнело у него в глазах?

Пик прошел, и юноша, пошатываясь, вернулся к себе, в нетронутый паутиной угол. Он на время покинул тот мир, к которому так привык, но в котором почти все теперь было разрушено. Остался один–единственный мост, с которым ничто не сможет совладать, и этот мост — Луна. Глупо даже пытаться убедить ее не ждать его, она все равно не сможет через себя переступить. Да и надо ли это? Последняя мысль показалось Дрейко чересчур эгоистичной, но одновременно и успокаивающей, и он не стал ее отбрасывать, позволив ей на какие‑то мгновения задержаться в его разуме.

Мотылек еще немного покрутился около потухшей лампочки и улетел прочь, куда‑то к океану…

Неизвестно, сколько времени прошло, но звук знакомого голоса вывел Дрейко из полудремы.

— Поттер, это ты?

— Да, — тихий голос осторожного дипломата.

Чтоб его! Только он успел обрести равновесие!

— Так какого черта это ты? — в меру недружелюбно осведомился Дрейко, принимая непринужденную позу человека, расположившегося на длительный отдых.