Алина Лис - Изнанка гордыни

Когда они спустились по темной узкой лестнице, стало чуть легче. Сюда тоже долетали крики и проклятия, но расстояние глушило невыразимый ужас жалоб умалишенных. Здесь, в подвале, это можно было выносить. А к отвратительному смраду, как оказалось, человек способен притерпеться.

— Обычно мы держим его здесь, — сказал Найтвуд. — Но иногда переводим на первый этаж. По мнению управителя, пребывание там становится наказанием, но я не разделяю этой уверенности. Кажется, этот… эта тварь только развлекается, когда мы делаем так.

— На первый этаж? В общую палату? — содрогнулась Эмма, вспоминая случайно подсмотренный за решеткой ад — копошение изможденных тел в обрывках одежды, оскаленные хари, на которых не осталось ничего человеческого, и давящая, невыносимая атмосфера страдания, душевной муки за той гранью, что можно вытерпеть, не утратив рассудок.

Отчего-то особенно ей запала в душу молоденькая девушка — подросток, почти ребенок с привлекательным, но абсолютно пустым и равнодушным лицом. Она лежала на животе поперек кровати и теребила в руках трупик крысы — подол длинной рубахи заброшен на спину, в сумерках непристойно белеют обнаженные ягодицы.

Впусти туда здорового, уравновешенного человека, и через час пребывания он ничем не будет отличаться от прочих обитателей Батлема.

— О нет. Это было бы слишком опасно. Не для него, для них, разумеется. Помните, что я говорил, мисс Каррингтон? Никаких физических контактов! Вы даже представить не в силах ни его возможности, ни степень угрозы.

Мысленно Эмма снова содрогнулась. Ей предстояла встреча с настоящим чудовищем. Легендарным монстром. Найтвуд мог бы не повторять свои предупреждения — мисс Каррингтон была усердной ученицей и хорошо помнила все, что слышала и читала об этом создании.

Гонфалоньер остановился у неприметной двери в конце коридора и зазвенел ключами. Эмма выслушала и запомнила его пояснения, каким ключом следует отпирать каждый из трех замков. Также она послушно вложила руку в распахнутую пасть чудовищной гаргульи. Клыки магического сторожа слегка кольнули кожу, пробуя кровь Эммы на вкус.

— Теперь она запомнит вас, — сказал Найтвуд то, что Эмма и так знала. — И пустит в следующий раз, когда вы придете без меня.

Эмма подумала, что мужчина нервничает не меньше нее самой, оттого и несет что попало. Подумала, но спросила о другом:

— Неужели так необходимо, чтобы я приходила сюда совсем одна?!

— Если он вас признает и согласится общаться, то да, — Найтвуд вздохнул и вдруг взял ее руки в свои ладони. Эмма вспыхнула, тщетно пытаясь скрыть смущение и радость. — Мисс Каррингтон! Эмма! Нам очень нужны сведения, которыми обладает этот… это создание. Очень нужно его сотрудничество. Я понимаю, что просить вас участвовать в таком — жестоко и недостойно мужчины, но все же… он уже отказался беседовать с пятью другими адептами, которых мы к нему присылали. На вас вся надежда.

— Я все понимаю, мистер Найтвуд, — голос Эммы прервался от волнения.

Он никогда не говорил с ней подобным тоном. И уж тем паче никогда не говорил таких удивительно приятных слов. Она почувствовала, как за спиной вырастают крылья. В этот момент Эмма готова была сделать для него все что угодно, если нужно, дневать и ночевать в камере опасного пленника, но выяснить все, что нужно Джозефу…

Джозеф… Такое красивое имя.

— Что я должна сделать, чтобы понравится ему.

— Ничего. Просто будьте собой.

Эмма кивнула с сомнением. Если заключенный уже отказался беседовать с пятью куда более квалифицированными и опытными адептами, то отчего Найтвуд так уверен, что он не прогонит Эмму?

Гонфалоньер понизил голос. Каждое его слово медом лилось в непривычные к похвале уши Эммы.

— Вы удивительная, умная и сильная женщина. Я восхищаюсь вашей смелостью и решительностью. И умоляю — будьте осторожны! Это создание хитрее и опаснее тысячи демонов!

— Я помню все, о чем вы рассказывали, мистер Найтвуд. И обещаю быть осторожной.

Он еще раз сжал ее пальцы. Так, словно не хотел выпускать. Словно волновался. И Эмма подумала, что, должно быть, Джозеф жалеет о своей скоропостижной повторной женитьбе. И что все еще можно изменить…

Дверь не скрипнула — петли были отлично смазаны. Комнату внутри освещал одинокий и тусклый масляный фонарь. Эмма прищурилась, озираясь по сторонам. Камера была поделена посередине железной решеткой, вмурованной в пол и потолок темницы. Фонарь находился на той же стороне, что и Эмма — стоял на полу, рядом с крепким табуретом — единственной мебелью по эту сторону комнаты. И без того тусклый светильник располагался слишком низко, оттого вторая половина комнаты терялась во мраке. С места, где стояла Эмма, возможно было разглядеть только кровать — по виду совсем такую же, как у обитателей лечебницы этажом выше.

Резкий смешок с покрытой тенями половины заставил вздрогнуть не только Эмму, но и ее спутника.

— Как отрадно снова видеть тебя, добрейший Джо, — голос был неожиданно глубоким и красивым — богатый обертонами густой и звучный баритон. Сейчас в нем отчетливо звучала ленивая ирония, словно обладатель голоса находился в светском салоне и поддерживал необязательную вежливую беседу. — Тебя, и твою очаровательную спутницу. Не это ли та самая жертвенная овечка, что ты давеча обещал привести мне на заклание?

Черный силуэт отделился с той стороны решетки, чтобы подойти чуть ближе, но обладатель голоса все еще держался в тени. Эмма почувствовала, что не в силах справиться с крупной дрожью при попытках представить его внешность. Воображение рисовало жуткие картины уродства, перед которыми пасовала кунсткамера Ордена или искаженные даром предначальной стихии посвященные.

— Представь нас, Джо, будь столь любезен, — меж тем со смешком продолжало скрывшееся во тьме создание. — Не хотелось бы нарушать этикет, первым обращаясь к незнакомой даме.

— Это мисс Каррингтон, Жиль, — недовольно отозвался Найтвуд. В присутствии пленника гонфалоньер словно съежился, утратил часть своей властной ауры, что так завораживала Эмму. — Она готова говорить с тобой и отвечать на твои вопросы. Видишь, мы выполнили свою часть сделки.

— О боги, что за слова, что за тон, мой дорогой Джо, — замурлыкала тень. — Помилуйте, какая “сделка”. Я всего лишь просил подарить мне немного подлинной роскоши — роскоши человеческого общения с кем-то способным мыслить, а не только повторять догматы о равновесии вслед за нынешним лордом-командором. Печально видеть во что фанатичный идеализм превращает некогда уважаемую организацию.