Гай Гэвриел Кей - Блуждающий огонь

— Это, — заявил Эррон, указывая на Карде, — он тебе только половину правды сказал. Самое большее. — Эррон помахал рукой, требуя еще кувшин местного вина, и снова повернулся к Кевину. — Ты ведь просто немного пошутил, верно, Карде? Дело в том, что это состояние сохраняется здесь в течение всего года, как меня уверяли, но, правда, не оказывает на жизнь людей особого воздействия. А сегодня совсем другое дело! Как, впрочем, и завтра, да и на послезавтра это тоже распространяется. То, что мы испытываем сейчас, происходит здесь только в Майдаладан.

Им подали вина. Было слышно, как наверху отворилась дверь, и вскоре, перегнувшись через перила, над ними навис Колл.

— Кто следующий? — спросил он, усмехаясь.

— Вперед, — сказал Кевину Карде. — Я постараюсь сберечь для тебя немного этого прохладного вина. Кевин покачал головой.

— Я пас, — сказал он, глядя на Колла, который с грохотом спускался по лестнице. Карде удивленно поднял бровь.

— Ну что ж, во второй раз я предлагать не стану, — сказал он. — Щедрости во мне сегодня маловато. Тем более здесь так мало женщин, что и наверх подняться не с кем.

Кевин засмеялся.

— Можешь развлекаться от души, — сказал он, поднимая бокал, который Эррон уже успел наполнить.

Колл устало плюхнулся на место Карде и налил себе вина. Одним глотком осушив бокал, он уставился на Кевина, буравя его взглядом.

— Ты что, нервничаешь по поводу завтрашнего? — тихо спросил он, стараясь, чтобы никто, кроме сидящих за их столом, его не услышал.

— Немного, — признался Кевин. Проще всего было ответить именно так, и через некоторое время он вдруг понял, что это как раз и есть выход, только так и следует отвечать, чтобы от него отвязались. — На самом-то деле, — прошептал он, — не просто немного. Так что, по-моему, для развлечений я сегодня не гожусь. — Он встал. — Пожалуй, и в самом деле пойду-ка я спать.

Голос Эррона был полон сочувствия.

— Неплохая идея, Кевин. Да и завтрашняя ночка в десять раз горячее будет. Тебе и после охоты на волков все равно захочется любую здешнюю жрицу в постель уложить. А то и трех.

— А разве эти жрицы выходят из Храма? — заинтересованно спросил Кевин.

— Только в эту ночь, один-единственный раз в году, — ответил Эррон. — Это часть ритуалов, посвященных Лиадону. — Он сухо усмехнулся. — Самая приличная их часть.

Кевин тоже улыбнулся.

— Тогда я уж лучше до завтра подожду. Ладно, я пошел, утром увидимся. — Он хлопнул Колла по плечу, надел плащ и перчатки и вышел за дверь в морозную ночь.

Плохо, думал он, когда приходится врать друзьям. Однако действительность была слишком сложна, слишком непонятна, да и говорить на столь деликатные темы он не любил. Пусть думают, что он слишком зациклился на охоте; это все же лучше, чем правда.

А правда заключалась в том, что ни капли того плотского вожделения, которое владело абсолютно всеми в компании Дьярмуда, у него даже не возникало. Он ничего не чувствовал. Ничего. И только из бесконечных разговоров вокруг понял, что происходит нечто необычное. Какой бы сверхъестественный разгул страстей ни связывался в этих местах с Ивановым днем — причем зов плоти был, видимо, настолько силен, что даже жрицам Богини Даны разрешалось покидать Храм и заниматься любовью с первым встречным, — какое бы безумие вокруг ни царило, он оставался совершенно спокоен.

Ветер прямо-таки сбивал с ног. Куда хуже, чем в те рождественские каникулы, которые он однажды, еще школьником, провел в прериях Запада. Острый как нож ветер пробирался под одежду, продувал насквозь. Вряд ли удастся долго выдержать подобную прогулку. И как людям сражаться с врагом, способным творить такое? Да, он поклялся тогда отомстить за Дженнифер. Вспомнив об этом, он горько усмехнулся. Типичная бравада и ничего больше! Во-первых, и войны-то никакой пока нет — негде сражаться с Ракотом Могримом, который и без войны вдребезги разбивает их кувалдой из ветра и льда. Во-вторых — и эта истина лежала в его душе, свернувшись в клубок, с тех пор как они прибыли из Стоунхенджа — он все равно вряд ли окажется способен действительно сделать что-то серьезное, даже если каким-то образом им удастся покончить с этой зимой и начать настоящую войну. Воспоминания о своих безуспешных попытках быть полезным во время позавчерашнего ночного сражения на Равнине были еще достаточно свежи.

Ревность в себе он давно уже изжил, да и никогда особенно на этом чувстве не зацикливался, это вообще было не в его характере. Хотя он привык сознавать, что всегда вполне способен был что-то ДЕЛАТЬ. Он уже не завидовал Полу или Ким, их темной, мучительно тяжкой силе и не менее тяжкой ответственности — печаль Ким, которая всем вчера была очевидна, и одиночество Пола совершенно уничтожили в его душе даже намек на зависть или ревность; осталось лишь искреннее сострадание.

Он, собственно, и не претендовал на их роли в этом спектакле. Не увлекала его и роль могучего воина с боевым топором в руках, которую исполнял Дейв, и уж точно ни один человек в здравом уме не пожелал бы себе хотя бы и частицы той судьбы, что выпала на долю Дженнифер. Единственное, чего ему хотелось, это играть ХОТЬ КАКУЮ-НИБУДЬ роль. Чтобы с ним считались. Чтобы его адекватно воспринимали. Но надежды на это было мало. И вряд ли ему когда-либо удастся исполнить тот, от всего сердца данный обет.

Точнее, два обета. Он ведь давал клятву дважды. Один раз в Большом зале дворца, когда Брендель принес весть о гибели светлых альвов и похищении Дженнифер. А во второй раз это было, когда Ким, замкнув Круг, перенесла их домой и он увидел, что сделали с той женщиной, которую он когда-то так любил. Тогда он заставил себя смотреть на нее долго и не отводить глаз, чтобы навсегда запечатлеть в душе это страшное преступление, чтобы сразу вспомнить о нем, чтобы эта картина вечно стояла перед глазами, если когда-нибудь ему изменит мужество.

И в этом отношении ни память, ни мужество ему не изменили, и никакого страха перед завтрашней охотой у него не было, что бы там ни думали остальные, но было зато горькое и вполне честное понимание того, что на охоту он отправится всего лишь «за компанию».

И эта никчемность была для Кевина Лэйна невыносима, и смириться с этим он не мог никак. Здесь, во Фьонаваре, он казался себе полным импотентом. Он опять горько усмехнулся, хотя губы на морозе двигались с трудом, ибо это определение показалось ему особенно подходящим. Страсть, вызванная Богиней, сжигала сейчас в Гуин Истрат каждого. Каждый мужчина испытывал неуемное половое влечение — но только не он. Не он! А ведь секс всегда прежде играл в его жизни огромную роль, хотя о том, как сильно он отдавался страсти, было известно только тем женщинам, которые провели с ним хотя бы одну ночь.