Алексей Атеев - Бешеный

— Ну и попала бы на место своего папаши, — саркастически промолвил Олег.

— Не попала, поумнее бы действовала! Слушай, — неожиданно произнесла она и с любопытством посмотрела на юношу, — а ведь если найти дневник, можно таких дел наворочать, таких дел! — Она остановилась, сняла с ноги босоножку и вытряхнула оттуда песок, потом испытующе посмотрела на Олега.

— А ты бы не поехал со мной искать дневник? Мне кажется, тебе можно доверять, ведь отец тебе верил!

Еще пару секунд назад Олег робко размышлял, как бы предложить Насте помощь в поисках дневника, и вот она сама просит его об этом. Он и мечтать о подобном не смел.

— Да ладно, — вдруг сказала Настя, — я пошутила. — Она надела босоножки и двинулась дальше. Олег молча пошел следом.

— А если не пошутила? — неожиданно обернулась она. — Поедешь со мной?

Олег посмотрел в эти серые глаза, еще несколько часов назад казавшиеся ему наивными, и утвердительно кивнул в ответ.

А еще через несколько часов они ехали в поезде по направлению к Москве. Кроме них, в купе был пожилой отставник. Он спешил на встречу со своими фронтовыми товарищами, приуроченную к годовщине начала войны. Весь вечер он предавался боевым воспоминаниям, перемежая их прикладыванием к бутылке коньяка. Немножко выпил с ним и Олег. Старик скоро набрался и, скинув пиджак со множеством орденов, медалей и памятных значков, улегся на нижнюю полку и захрапел.

Олег же лежал на верхней полке и смотрел в раскрытое окно. Стояли самые длинные дни в году. Прохладный ветерок врывался в купе и приносил с собой запахи цветущих лугов, речной прохлады, крепкий дух нагретых за день шпал. И эта смесь плюс легкий привкус коньяка во рту, аромат духов лежащей напротив женщины создавали неповторимый букет, который в сознании Олега ассоциировался с будущими невероятными приключениями.

Глава третья

Когда Олег утром проснулся, отставник еще храпел. Насти же на месте напротив не было. Но вскоре она появилась, умытая и освеженная. Привел себя в порядок и Олег, а потом они вместе отправились завтракать в вагон-ресторан. Когда вернулись в купе, то увидели, что там появилась новая личность. Это был такой же пожилой гражданин, как и их сосед с нижней полки, но, в отличие от первого, вместо позванивающих орденов и медалей на его пиджаке красовался широкий квадрат наградных планок.

Фронтовики познакомились, по-видимому, в поезде, и их беседа только-только начиналась.

От нечего делать Олег стал прислушиваться к разговору ветеранов и очень скоро заинтересовался им.

Сначала речь шла о том, кто где воевал. И хотя сражались они, как выяснилось, на разных фронтах, нашлись общие знакомые, поскольку воевали оба в саперных войсках, вспоминались имена больших военачальников. Второй ветеран тоже ехал на ежегодную встречу, но не в Москву, а в Ленинград. Разговор постепенно перешел в спор: на каком фронте было тяжелее. Тут оба старика начали горячиться, и все чуть было не кончилось ссорой, но беседа неожиданно получила очень интересный поворот. Начал его тот ветеран, что появился позже.

— Вот ты говоришь, — обращаясь к своему собеседнику, сказал он, — что ваш батальон всегда посылали вперед, а мы что, в тылу отсиживались?

— Я этого не говорил, — заявил первый ветеран. — Но ваш фронт всегда был каким-то второстепенным.

— Второстепенным! — язвительно промолвил второй ветеран. — Когда перед атакой ползешь проходы в минных полях делать, не больно-то думаешь, второстепенный ты или нет.

— Это верно, — вздохнул первый, и медали у него на груди тихонько зазвенели. — Или переправу под огнем наводишь, — добавил он примирительно, — все верно. Сколько ребят полегло. Смерть, она всегда к саперу ближе, чем, например, к артиллеристу.

Собеседник согласно кивнул головой.

— Когда дело делаешь, не больно-то думаешь о ней, костлявой, — продолжал первый свою мысль. — Вот ждать тяжело, когда уже знаешь о задании. Тогда чего только не передумаешь… Однако не все боялись. Были ребята, которым сам черт не страшен. Воевал в нашем взводе Колька Бульбаш, он был родом откуда-то с Полесья, так он ничего не боялся. Бывало, надо наводить переправу, знаешь, что немцы там каждый метр пристреляли, сидишь, трясешься, а он только посмеивается. Отпетый был парень. И ни одного ранения не получил, даже царапины.

— Бывает, — согласился второй ветеран.

— А знаешь, откуда его смелость? Заговоренный он. Сам признался. «Я, — говорит, — как на войну уходил, так бабка родная меня заговорила. Она в деревне слыла ворожеей. От любого железа заговорила, хоть от пули, хоть от осколка. И от штыка или сабли тоже. Так что мне бояться нечего. Единственно, сказала, может тебя серебряная пуля срезать, но немцы серебряными по мне вряд ли стрелять будут». И правда, пули его не брали, вроде даже отскакивали от него, во всяком случае, он так утверждал.

— Повезло парню.

— Да нет, — сообщил ветеран, — видать, не от всякой смерти его бабка заговорила. Уже в Восточной Пруссии ночевали мы как-то в брошенном фольварке, а утром немцы начали нас обстреливать из орудий. Снаряд в крышу попал.

Так Кольку потолочной балкой пришибло. От дерева, видишь ты, он заговорен не был. Оба замолчали, вспоминая каждый свое.

— А вообще на войне много загадочного случалось, — первый ветеран задумчиво посмотрел в окно. — Помню, был у меня дружок, Иваном звали, сам он вятский. Веселый парнишка, гармонист. Как-то раз гляжу: на нем лица нет. Молчит, ни на кого не смотрит… Я его спрашиваю, мол, в чем дело? Не говорит. А тут нас посылают мост взорванный восстанавливать. Он надевает чистую смену белья все так же молча. Я ему: «Чего ты, Иван, психуешь?..»

«Убьют меня сегодня», — отвечает.

«Да брось ерунду толковать!»

«Ночью в землянке, когда все спали, мать-покойница ко мне приходила».

«Приснилась, что ли?»

«Нет, взаправду явилась. Я до этого спал. Вдруг словно кто меня толкнул. Просыпаюсь — мать возле стоит, на меня смотрит. Ребята рядом храпят, а я слова сказать не могу. И она молчит. Постояла минуты две, повернулась и пошла к выходу, а потом обернулась и манит за собой. Я за ней… выскочил из землянки, а кругом никого. Понял я: она меня к себе звала, показала, чтобы приготовился».

Я и убеждал его, что все это чепуха, и смеялся над ним, бабой суеверной называл, развеселить пытался — бесполезно. А через пару часов на этом самом мосту его и убило. Налетели «мессеры», и очередь пулеметная прошлась прямо по нему.

— Случается, что ж, — равнодушно сказал второй ветеран. — Однако я в эту ерунду не больно-то верю. Повидал не меньше твоего, бывали истории на первый взгляд необъяснимые, но, если вдуматься в их суть, все равно находишь объяснения. А на чертовщине далеко не уедешь. Там, где кончается материализм, начинается всякая ерунда и безыдейность, одним словом, не наша идеология.