Мэри Херберт - Дочь молнии

— Ты жива! О великий Шургарт! — Он повернулся к Этлону: — Я нашел его, лорд. Брант покинул город через другие ворота. След ведет на восток.

— Едем за ним, — сказал Этлон. — У меня нет ни малейшего желания еще раз встречаться с Коргом.

Следуя за Сесеном, они покинули Мой Туру. Где-то позади, меж руин древнего города, ревел лев гневно и тоскливо. Габрия печально оглянулась, прощаясь с магами, закончившими свою жизнь в крови, меж развалин. Она взмолилась богам, чтобы такого больше не повторилось в истории равнин.

14

Габрия не говорила своим товарищам о маске вплоть до следующего дня, когда они были уже далеко от опасных развалин Мой Туры. В полдень они сделали привал.

Габрия вытащила узелок и положила его перед собой на траву. Тэм и мужчины окружили ее, наблюдая за тем, как она снимает тонкое полотно с предмета.

Сердце Габрии застучало. Она не могла поверить тому, что этот прекрасный магический предмет у нее в руках, что она может вновь и вновь поражаться его красоте, теперь уже в свете дня. Она сняла последний кусок полотна, под которым уже светилось золото. Переводя дыхание, она повернула маску к солнцу. Она сверкала и сияла так чисто и ясно, как, верно, сияла и в тот день, когда появилась на свет.

— Что это? — спросил очарованный Этлон.

— Это похоже на посмертную маску, — сказал Пирс.

Пальцы колдуньи погладили золотую щеку. Пирс прав, она действительно выглядит как посмертная маска. И если это правда, умерший человек был важной персоной. В кланах снимали маски только с тех, кто при жизни пользовался глубоким уважением и почетом.

Это было мужественное лицо, подумала Габрия. Даже по твердым линиям на металле она могла описать его истинные черты. Подбородок и лоб выказывали силу, длинный нос — упрямство, приподнятые уголки рта — чувство юмора. Присмотревшись внимательнее, Габрия разглядела ямочку на подбородке и шрам на лбу. Глаза были закрыты, но воображение подсказывало ей, что они были голубыми, как весеннее небо.

— Это изумительно, — сказал Пирс.

— Что ты собираешься с ней делать? — поинтересовался Сайед.

Габрия пожала плечами, не отводя глаз с золотого лица.

— Не знаю. Она хранит магическую энергию, но не могу сказать определенно, какой силой она обладает.

Турик поднялся на ноги и широко улыбнулся:

— Жаль, что она не может говорить.

Девушка рассеянно кивнула. Она так и сидела, не выпуская маску из рук, пока остальные обедали и купали лошадей, но ничего нового не открыла. На мягком металле не было никаких таинственных знаков, могущих хоть что-то означать. Это было просто лицо мужчины с загадочным выражением. В конце концов она снова обернула маску тканью и спрятала ее меж своих вещей. Весь остаток дня она ломала голову над ее загадкой, но так и не нашла ответа.

Они уже семь дней после приключений в Мой Туре преследовали Бранта, но, казалось, так и не приблизились к неуловимому вождю. Теперь, когда он знал, что на него охотятся, он увеличил скорость, и путешественникам стоило немалых трудов хотя бы не увеличивать разделявшего их расстояния. Он ехал впереди них и вскоре повернул к югу равнин. Всех их мучил вопрос, куда он направляется и что собирается предпринять. На восьмой день преследования они нашли ответ на один из этих вопросов.

В это утро заря была ясной и теплой, обещающей жаркий день. Легкий ветер гулял над холмами, над океаном зеленых трав вспархивали спугнутые жаворонки. Группа двигалась на юг, вслед Бранту, по краю длинного и глубокого оврага, когда хуннули резко остановились и тревожно заржали.

«Габрия, птицы смерти!» — предупредила Нэра своего седока.

Мгновением позже колдунья увидела птиц — большую стаю черных стервятников, низко реющих, круг за кругом, за ближайшим холмом.

— Глядите! — крикнула она, указывая на них рукой.

Они галопом помчались туда, взбежали на верхушку высокого холма, остановились и посмотрели вниз, на маленькую долину, окаймленную негустой порослью деревьев. Птицы кружили недалеко от них, над извилистым оврагом.

— О боги! — выдохнул Этлон.

Габрия закусила губу, чтобы перетерпеть внезапную резь в желудке. Картина, развернувшаяся перед ее глазами, была ужасающе знакомой.

— Кет, оставайся здесь, с Тэм и лошадьми, — приказал Этлон.

Остальные молча спешились и пошли пешком вниз, по долгому склону. Несколько грифов закричали и сели на деревья.

На дне оврага безжизненной грудой лежало двенадцать тел: пять мужчин, четыре женщины и трое детей, все в оранжевых плащах клана Багедин. Телеги стояли в стороне, узлы и тюки валялись меж мертвых тел. Лошади, видимо, убежали прочь.

Пирс поспешил осмотреть их, но, перевернув вялые тела и дотронувшись до их холодных лиц, он понял с неотвратимой ясностью, что все они мертвы.

Этлон и воины тем временем искали следы Бранта, ибо они не сомневались, что эта бойня, как и предыдущие, учинена им.

— Они путешествовали с телегами, с полным снаряжением и шатрами. Они, должно быть, просто отстали от своих по дороге в Тир Самод, — сказал Этлон горько, осматривая остатки обоза.

Эти события поразили его в самое сердце. Клан Багедин и клан Хулинин были связаны давними узами дружбы, вместе с отцом Этлона они стояли насмерть против лорда Медба в Аб-Чакане.

Лицо Габрии было белее мела.

— Они догоняли своих…

Она отвернулась, не в силах больше смотреть на лицо убитой молодой женщины. Его уже облепили мухи, и стервятники, осмелев, кружили все ниже.

К Этлону подошел Сесен.

— Лорд, мне удалось найти следы лишь одного человека, он не из Багедина. Все было так, как мы подозреваем.

Вождь скривился:

— Брант.

— Отпечатки копыт принадлежат все той же лошади, а отпечатки ботинок подходят тем, что мы видели в Мой Туре.

Пирс поднялся наверх с бледным помертвевшим лицом.

— Все кончено, — произнес Этлон скорее утвердительно, нежели вопросительно.

Лекарь кивнул:

— Вчера их пытали.

Сесен потемнел лицом. Этлон сжал руку в кулак и с размаху стукнул им о деревянную доску телеги.

— Почему?! Почему он это делает?! — вне себя закричал он.

«Сюда! Я в овраге», — донеслось до троих из двенадцати, причастных к магии.

В это же мгновение позвал Сайед:

— Габрия, лорд Этлон, сюда. Быстрее! — что-то в его голосе заставило Габрию и мужчин поторопиться, не задавая вопросов. Они побежали туда, откуда донесся крик Сайеда и возбужденный лай Тредера.

Сайед стоял на берегу ручья, текущего по дну оврага, и держал за ошейник беснующуюся собаку. В двух шагах от них возвышалось тело мужчины, насаженное на меч так высоко, что ноги его не касались земли. Смерть его была мучительной — глаза его остались широко распахнутыми, и лицо было страшно искажено судорогой боли. Человек был немолод. Его пропитанная кровью туника имела особый знак — вышитую на левой стороне груди золотую лошадь, эмблему конюших.