Кэтрин Куртц - Легенды Дерини

Прошло двадцать шесть месяцев, прежде чем они встретились вновь. В Сартакских степях ему пришлось вместе с Лайонелом Арьенольским отправиться в погоню за нойонами Кипчака, а затем в Бремагну, чтобы очистить р’кассанские границы и навести порядок в пустошах Господней Наковальни, ради покоя и величия Бремагны. Юг оказался совсем иным, нежели Гвиннед. Тамошняя культура — куда старше и утонченнее. Юг наслаждался недомолвками и интригами, изощренными, словно изящные механические игрушки, существующие лишь ради Собственной красы.

За два года отряд Ястреба завоевал себе славу в угасающем королевстве благодаря ловкости, быстроте и полнейшей беспринципности, впечатлившей даже мавританских гхази в их горных крепостях.

Он повел своих всадников на побережье Форсинна, чтобы в тамошних мелких княжествах и вольных городах вдоволь насладиться низвержением одних владык и возвышением других. Там он принимал самое действенное участие в тайной, кровавой, запутанной игре, ради защиты честолюбивых устремлений Бремагны от натиска Орсалов и Халдейнского герцога Картмурского, — когда внезапно посланник Кариссы отыскал его в Лакее. Двадцать шесть месяцев спустя после того, как они расстались в Толане, Кристиан отыскал ее в портовом Равенспуре на западе Форсинна.

— Подлинный южанин, — сказала она. — Ты весь — шелк и серебро мавров. — Она засмеялась, и он поднес ее руку к губам. — Трубадур. Ты словно какой-нибудь наемный миннезингер…

Карисса Толанская в двадцать лет была так прекрасна, что захватывало дух. Она приняла его в приземистом, наглухо заколоченном городском особняке близ монастырских развалин. На ней было светло-серое платье и вуаль того же цвета… и Кристиан не мог оторвать от нее взгляда. Она была подобна безупречно сбалансированному клинку, в котором красота и мощь переплелись в замысловатом единстве. Светлые волосы ниспадали на обнаженные плечи, и глаза ее цветом были подобны южному рассвету. Два года он посылал свои стихи на север, в Толан, и порой оттуда до него доходили вести о Кариссе: о, да, она прекрасна, но сделалась Сумеречной Владычицей севера, злой колдуньей, наводящей свои чары, дабы омрачить правление Бриона Халдейна. Теперь она стала насмешливой и жесткой, — но когда обняла его за шею, улыбка сделалась прежней.

Кариад…

Однако в любви она хранила отстраненность, хотя и цеплялась за Кристиана, с глазами, полными вины и одиночества. Послевкусие, оставшееся от борьбы за власть и поддержку, — это он мог понять, но никогда не стал бы спрашивать: кто, как или зачем. Карисса была нацелена на мщение, но жажда мести не владела ее душой. И это самое печальное. Она слепила, из себя Сумеречную Владычицу лишь чистым усилием воли: ведь именно этого ожидали от дочери Марлука. Музыка, играет, и все должны танцевать.

Он сжимал ее в объятиях, ненавидя Марлука, и Аларика Моргана, и Бриона Халдейна, и себя самого за малодушие.

Еще год на Форсиннском побережье он вел игру против Нигеля Халдейна. Лорд Фалькенберг и герцог Картмурский поддерживали переписку и преподносили друг другу изящные эпиграммы на исторические темы; канцлеры Бремагны и Картмура отрицали любое чужеземное влияние в Форсинне, а в закоулках и по обочинам дорог трупы скапливались зловонными горами.

Затем были Альбредские горы и знаменитая оборона Шальмира от войск Насра аль-Дина, После Шальмира он сбежал с торжественных парадов и придворных балов, уехал в эмираты, и наконец в Аламут, высившийся среди скал, над перекатами Касира. В Аламуте он заперся в библиотеке, корпя над древними фолиантами, и произвел на свет три тома «Подлинной истории Кэйриса».

Эмир аль-Джабаль и его присные таили улыбку; этот юный неверный, Ястреб, занятый историей Дерини, был сам по себе проявлением бaтинийа, — откровением об истинном мироустройстве, основанном не на Осмысленности, но лишь на Случае и Необходимости. На севере Гвиннедская Курия, — и втайне Камберианский Совет, — не переставали ужасаться. Эмир аль-Джабаль смеялся над смятением священников и магов и, понимая юного Ястреба куда лучше, чем его гость знал самого себя, послал Фалькенбергу в подарок кинжал и алый кушак ассасинафидаи.

В ее письмах была горечь и насмешка над собой: Карисса, Сумеречная, — лорду Фалькенбергу. Еще дважды она являлась к нему на юге: однажды на Карканских озерах в Бремагне, а другой раз — в Квазии, в эмиратах, и с каждым разом он все сильнее ощущал в ней растущую напряженность. Она куталась в ледяной холод, словно епископ-изгнанник — в драгоценный пурпур. Она рыдала во сне, и мыслями он ощущал черную испарину ее грез.

Злые колдуньи не плачут, когда занимаются любовью. Он коснулся пальцами ее губ.

А капитаны наемников не вспоминают о женщинах, которыми овладели. Она прижала его руку к своей щеке. Прости. Прости, что делаю это с тобой. Прости, что я такая, какая есть.

Карисса скрывалась на севере Толана, в Сендале, где находилась разрушенная башня ее отца, выходящая прямо на ледник, что прогрызал себе путь с гор прямо в море. Фалькенберг пришел к ней с юга, чтобы предложить любую поддержку, какую она бы пожелала принять. Она встретилась с ним в Кинтаре, на Южном море, и вместе они вернулись в Кэйр Керилл. Там они вволю могли посмеяться над гневными посланиями Совета, полными попреков в ереси и отступничестве. Они наперегонки скакали по пустошам, и она вновь становилась прежней юной Кариссой, скидывая опостылевшую личину. Ночами она была нежной и страстной, и полной удивительного спокойствия.

«Скоро, — шептала она ему. — Теперь уже скоро».

И вот осенью 1120 года Брион Халдейн отправился на свою последнюю охоту в Кэндор Реа.

— Deur regnorum omnium, regumque dominator, qui nos et percutiendo sanas, et ignoscendo conservas: praetende nobis misericordiam tuam…

Фалькенберг преклонил колени у дальней стены собора и перекрестился. Он смотрел во тьму и пытался представить, как будет выглядеть собор святого Георгия поутру, когда здесь соберется толпа, дабы восславить имя Халдейнов. Никто больше не станет молиться за нее, и ему было нечего сказать Богу Халдейнов.

Бог Аламута одобрил бы ее отвагу. Бог часовни Кэйр Керилла почтил бы ее за то, что она в одиночку выступила против Совета и Халдейнов, но Бог Ремутского собора был Богом королей и героев; он не ведал пощады к одиночкам и изгоям. Где-то в глубине души Фалькенберг был верующим человеком, но сейчас не мог придумать, как вымолить у Господа жизнь и душу Кариссы Толанской.