Последний король - Роберт Ирвин Говард

выругавшись себе под нос, когда слабый звездный свет, пробившийся сквозь оконные решетки, упал на голый каменный пол и напомнил ему о его позоре. Что ж, через несколько дней он выйдет из себя и позволит любому мужчине или женщине насмехаться над ним! Черт бы побрал этого наглого пикта! Но подождите, внезапно подумал он, а что насчет звука, который его разбудил?

“Хссст!” - голос из окна.

Друг? Если так, то зачем столько секретности? Валериус встал и пересек свою камеру, подойдя вплотную к окну. Снаружи все было тусклым в лунном свете, и он различил лишь неясную фигуру рядом с окном.

“Кто ты?” он близко прислонился к решетке, вглядываясь во мрак.

Его ответом был внезапный взрыв смеха, долгое сверкание стали в свете звезд. Валериус отшатнулся от окна и рухнул на пол, схватившись за горло, ужасно булькая, пытаясь закричать. Кровь потоками лилась сквозь его пальцы, образуя вокруг его коченеющего тела лужу, в которой тускло и красновато отражался тусклый свет звезд.

Снаружи Бран скользнул прочь, быстрый и мимолетный, как тень, не задерживаясь, чтобы заглянуть в камеру; он знал, что его удар попал в цель. Еще минута, и охранник завернет за угол, совершая свой обычный обход. Даже сейчас он слышал размеренный топот их закованных в железо ног. Прежде чем они появились в поле зрения, он исчез, и они флегматично топали у окна камеры, не имея ни малейшего представления о трупе, который лежал на полу внутри.

Бран подъехал к маленьким воротам в западной стене, не встречая сопротивления сонной стражи. Чего боятся иноземного вторжения в Эббракум? – и некоторые хорошо организованные воры и похитители женщин сделали выгодным для стражей не быть слишком бдительными. Но единственный стражник у западных ворот – его товарищи валялись пьяными в ближайшем борделе – поднял копье и крикнул Брану, чтобы тот остановился и рассказал о себе. Пикт молча подъехал ближе. Закутанный в темный плащ, он казался римлянину тусклым и расплывчатым, который уловил только блеск его холодных глаз в полумраке. Но Бран поднял руку в свете звезд солдат уловил блеск золота; в другой руке он увидел длинный отблеск стали. Солдат понял и между выбором золотой взятки или смертельной схватки с этим неизвестным всадником, который, по-видимому, был каким-то варваром, он не колебался. С ворчанием он опустил копье и распахнул ворота. Бран проехал через них, бросив римлянину пригоршню монет. Они золотым дождем упали к его ногам, звякнув о флаги. Он наклонился в жадной спешке, чтобы поднять их, и Бран Мак Морн поскакал на запад, как летящий призрак в ночи.

Глава.3.

В тусклые болота запада пришел Бран Мак Морн. Холодный ветер дул над мрачной пустошью, и на фоне серого неба тяжело хлопали крыльями несколько цапель. Высокие заросли тростника и болотной травы колыхались прерывистыми волнами, а на другой стороне пустоши несколько неподвижных озер отражали тусклый свет. Тут и там возвышались странно правильные холмы над общими уровнями, и, высвечиваясь на фоне мрачного неба, Бран увидел марширующий ряд вертикальных камней – менгиров, воздвигнутых какими безымянными руками?

За этими болотами лежали предгорья, которые вырастали до диких гор Уэльса, где жили все еще дикие кельтские племена, не знавшие римского ига. Ряд сторожевых башен с хорошими гарнизонами сдерживал их. Даже сейчас, далеко за вересковыми пустошами, Бран мог разглядеть неприступную крепость, которую люди называют Башней Траяна.

Даже в этих бесплодных пустошах не было полного недостатка в человеческой жизни. Бран встретил молчаливых людей с болот, темноглазых и волосатых, говорящих на странном смешанном языке, чьи длинные смешанные интегралы забыли свои первозданные отдельные источники. Бран признавал в этих людях определенное родство с самим собой, но смотрел на них с презрением чистокровного патриция к мужчинам смешанного происхождения.

Нельзя сказать, что простые жители Каледонии были совсем чистокровными – они унаследовали свои коренастые тела и массивные конечности от примитивной тевтонской расы, которая проникла в Каледонию еще до завершения кельтского завоевания Британии и была поглощена дикими пиктами. Но вожди народа Брана с незапамятных времен оберегали свою кровь от посторонних примесей, а сам он был чистокровным пиктом Древней расы. Но эти жители болот, неоднократно подавляемые британскими, гэльскими и римскими завоевателями, впитали кровь каждого из них и в процессе почти забыли свой первоначальный язык и происхождение.

Только в Каледонии, размышлял Бран, его народ, некогда владыка всей Европы, устоял перед потоком арийских завоеваний. Он слышал о пиктском народе под названием баски, которые в Пиренейских горах называли себя непокоренной расой; но он знал, что они веками платили дань предкам гэлов, прежде чем эти кельтские завоеватели покинули свое горное королевство и отплыли в Ирландию. Только пикты Каледонии оставались свободными, и они были рассеяны на небольшие враждующие племена – он был первым признанным королем за пятьсот лет – начало новой династии – нет, возрождения древней династии под новым именем. Находясь в самом сердце имперского Рима, он мечтал об империи.

Он бродил по болотам в поисках Двери. О своих поисках он ничего не сказал темноглазым обитателям болот. Они рассказали ему новости, которые передавались из уст в уста – рассказ о войне на севере, о звуках боевых труб вдоль извилистой стены, о собирающихся пожарах в вереске, о пламени, дыме и грабежах, и о том, как гэльские мечи пресыщались в багровом море резни. Орлы легионов двигались на север, и древние дороги отзывались мерным топотом закованных в железо ног. И Бран, в болотах запада, рассмеялся, очень довольный.

Однажды серым вечером он шел пешком по вересковым пустошам, черным силуэтом выделяясь на фоне тускло-малинового пламени заката. Он чувствовал невероятную древность дремлющей земли, когда шел, как последний человек, на следующий день после конца света. И все же, наконец, он увидел символ человеческой жизни – унылую хижину из прутьев и глины, расположенную в заросшей тростником чаще болота.

Женщина приветствовала его из открытой двери, и мрачные глаза Брана сузились от внезапного подозрения. Женщина не была старой, но в ее глазах светилась злая мудрость веков; ее одежда была рваной и скудной, черные локоны спутанными и неопрятными, что придавало ей вид дикости, хорошо гармонировавший с ее мрачным окружением. Ее красные губы смеялись, но в ее смехе не было веселья, только намек на издевку, а под губами виднелись острые зубы, похожие на клыки.

“Входи, господин, - сказала она, - если ты не