Ина Голдин - Последняя игра в бисер

— У них и сил-то осталось только на бисер, — сказал он отчаянно.

Реваз долго молчал. Ковырял веточкой в зубах.

— Может, ты и прав. — У Сопляка чуть отлегло от сердца. — Может, все дело в силе. Вот они тебя, дурачка, за стол с собой и посадили. Чтоб силу из тебя тянуть, пока к своей доступа нет. А ты и обрадовался…

Сопляк сглотнул. Он вспомнил, как они оживились, когда он сел с ними играть. Вспомнил Лиадана, у которого ничего не выходило — в одиночку… Да у многих без него — не выходило…

— Ты, видно, решил, будто они тебя приняли в игру? Как же, высшая раса — и снизошли… Наверное, когда сидишь с ними за столом, забываешь, что они враги Державы?

Ответа он не дождался.

— А они тебя — как дойную корову… Повезло хоть, ты один на них повелся, и ты не маг, иначе…

Он резко встал — бревно, на котором они сидели, качнулось.

— Ладно. Я свою ошибку на тебя сваливать не буду. Ты, может, и честный, а дурак. Они тебе голову заморочили… как всем морочат. Больше ты к остроухим не подойдешь, Шон из Зеленграда. А что с тобой делать… в городе решат.

Следующую неделю он провел в подземелье под казармой, больше похожей на склеп. Ел и пил то, что ему приносили, не чувствуя вкуса, и вспоминал. Каждый взгляд эльфов, каждую улыбку, смех за его спиной. И бабкины сказки, все до одной, в которых человек уходил в Холмы за кладом, а возвращался, лишившись разума. Или не возвращался вовсе. Им же ничего не стоит — затанцевать, заморочить, влюбить. Глаза вот отвести. Это люди воюют честно, а эльфы…

«А они тебя — как дойную корову…»

Он вспомнил о бисере у себя в кармане, торопливо вытащил его, выложил на гладком каменном полу. Попытался снова вспомнить о Лине, о море, о городах, что видел, пока его не послали сюда. Вспоминал какие-то мелодии, мурлыкал себе под нос, закрывал глаза, воображая картины. И перебирал, перебирал бисер.

Ничего.

Ровным счетом ничего.

Ему захотелось зареветь. Он чувствовал себя выхолощенным, пустым, ни на что не способным. Беспомощным.

Низшей расой.

Он сидел так долго, мысленно над собой смеясь, и постепенно, как дождевая бочка — водой, наполнялся злостью.

В конце концов его выпустили. Отвели к дядьке Ротгару.

— Подвел ты нас под монастырь, Соплячок, чтоб тебя мотало, — сказал тот, складывая бумагу, на которой Сопляк разглядел цесарский герб. — Все, сворачивают лавочку. Эльфов велено всех отправить в один присест… да и мы здесь долго не останемся, видать. Пока сказали оставаться на месте, но я-то чую…

У самого коменданта вещи наполовину были сложены. Он суетился; а на Сопляка поглядел с жалостью.

— Что? Доигрался?

И сказал, прежде чем отпустить, зачем-то понизив голос.

— Ты, парень, вот что… Иди тоже вещи собирай. И побыстрее. Хорошо?

Но собирать вещи он не стал, а вместо этого отправился к башне. Из-за всего, что Сопляк успел передумать, он был на эльфов зол, и оттого не послушался запрета. Стражу вокруг башни усилили, а про его арест все знали и пускать не хотели. В конце концов он притащил все свое добро и обменялся с Длинным Петаром, как и прежде.

Человек вернулся, и был он не таким, как раньше. Над ним будто тоже повисла темная тень, как та, с которой сами они уже смирились.

Слишком много было снов, чтоб еще цепляться за надежду.

Они не спросили его, где он пропадал. Да было ли им дело? Эльфы подвинулись, как прежде, освобождая ему место рядом с собой. Глаза их, как обычно, ничего не выражали, но Сопляку чудилось теперь, что они ухмыляются. И стоило ему склониться над бисером, кто-то засмеялся.

Сопляк внезапно почувствовал себя таким, каким наверняка видели его они — уродливый, с умоляющими глазами, существо, не способное размышлять здраво.

Дойная корова…

Что ж, подумал он, чувствуя, как злость накатывает волной, покажу я вам корову…

Посмотрим, что вы надоите…

Сопляк представил себе море и нетерпеливо стал выгребать темный бисер из кучи. Море — такое, каким он его ненавидел. Злое, бурое, черное — то, что давно унесло его отца и заглотило, не заметив. Он представил море, бушующее совсем рядом, бьющееся о стены башни, — вот-вот проломит.

Такое же злое.

Такое же сильное.

Вот оно, подумал Энвель.

Волна становилась сильнее, и Сопляк, в чьих пальцах вот только были несколько стекляшек, уже чувствовал, что не удержит ее. И не хотелось удерживать; он был сейчас всесильным. Был магом. Он отпустит море, и оно поглотит всех, кто смеялся над ним, всех, кто дразнил его холмами, кто принимал за дурака.

Это кто еще здесь дурак!

Его швыряло из стороны в сторону, ослепляло брызгами, глушило ветром — но даже сейчас, в утлой лодчонке, он был этому морю хозяином.

Это мой узор.

Только мой.

Пропали мысли; пропала даже злость, осталось только пронзительное наслаждение собственной силой. Он вскинул руки, отпуская волну, и она хлынула в башню.

Фингар первым воззвал к Луне, увидев, как браслеты лопаются на его запястьях. Радостно потряс руками, прикрыл глаза, услышав, как бежит по венам освобожденная жизнь.

Энвель вскочил, когда и с него спали браслеты. Волосы его тут же разметало ниоткуда взявшимся ветром. Значит, он был прав, только человек может освободить от людской магии… а бисер — материя глупая.

Впитывает все, что дают.

И, видно, он впитал за долгое время всю тоску, все желание вырваться на волю — потому что теперь доски сами срывались с окон, замки плавились на дверях, и стражников швыряло о стены будто ураганом.

— Свобода, братья! — закричал вдруг кто-то из младших. — Свобода!

По башне пошел странный гул — будто по огромному тонущему кораблю.

— Уходите, — сказал Энвель младшим. — Уходите сейчас.

— Постой, Старшая ветвь… — это Ривардан.

— Уходите. Это приказ старшего. Ривардан, быстрее!

Солдаты, караулившие снаружи, ринулись в дом — но и их отбросило ветром, а с тем, кого не отбросило, теперь легко справлялись сами эльфы. Они уйдут и станут сражаться. По-другому, так, как не умели их старшие. Станут травой в поле, веткой на дереве, камнем в стене. Всех — не уничтожишь.

Тур Финшог сотрясалась. Энвель надеялся, что она выстоит. С него уже хватило разрушений. Он чувствовал брызги на лице, тяжкий морской ветер обрывал дыхание. Еще немного, и волна потопит их вместе с человеком.

Вдруг все кончилось.

Ураган смел узор со стола, свалил человека со стула — и прекратился. За открытыми теперь окнами было тихо. Или младшие поубивали всю стражу, или же те испугались колдовства и сбежали…