Явье сердце, навья душа - Марго Арнелл

До сих пор было странно сидеть рядышком с Мораной. Яснорада прикусила язычок, боясь выдать себя, сказать ненароком то, что привлечет внимание царицы. Волновалась она зря — его, словно пуховое одеяло, перетянула на себя Драгослава. Она похвалилась перед Мораной только созданным зверем — с ветвистыми, деревянными рогами, которые гроздьями увенчали маленькие спелые плоды. Царица надкусила один, улыбнулась довольно. А Драгослава, как ни в чем не бывало, продолжала щебетать. Будто только что она не сотворила чудо.

Яснорада вздохнула и сделала стежок — выверенный и все-таки чуть кривоватый.

Наконец она дождалась обеда. В трапезной Морана села за один стол с невестами. Из-под густых ресниц наблюдала за невестами и о чем-то своем улыбалась. Как всегда, поварихи потрудились на славу, но голод Яснорады не утихал.

— Прошу меня извинить, мои невестушки, — заглушая тихие голоса, обронила Морана. — Царские ждут дела.

Поднялась — сдержанная грация в каждом жесте — и, шурша бархатом, уплыла вглубь палат.

Яснорада только этого и ждала. Схватила крохотные пирожки с подноса (их все равно, кроме нее и Иринки, не ела ни одна душа) и принялась заворачивать их в тряпицу. Полозовы невесты зафыркали — где ж это видано, чтобы у придворной девицы были такие ужасные манеры? Яснорада их не слушала. Спрятала в подол угощение и была такова.

Едва войдя в избу, она почувствовала неладное. Запах еды щекотал ноздри. Желудок требовательно заурчал.

— Баю-юн, — протянула Яснорада.

Дверь в комнату Ягой была открыта. Она бросилась туда и, ахнув, остановилась. Баюн лежал белым пузом кверху возле скатерти, примятой понадкушенными пирогами и караваями.

— Ни о чем не жалею, — выдохнул он.

Яснорада хмуро вынула стянутое с дворцового стола угощение. И даже тогда не разглядела на кошачьей морде ни толики вины.

— Попробуй хлеб этой волшебной тряпицы. Он такой вкусный, куда вкусней!

— Плохой кот! — Любопытство, однако, взяло над ней верх. — Как тебе удалось получить от нее каравай?

— Мы не сразу пришли к согласию. Я ей и так, и эдак, а она… — Баюн сыто икнул.

Сдавшись (сделанного не воротишь), Яснорада оглядела комнату, чтобы оценить масштабы катастрофы. «Котастрофы», — хихикнув, подумала она.

У стены стоял сундук с откинутой крышкой, из которого Баюн, вероятно, скатерть и вынул. Вокруг разбросаны диковинные вещицы. Хрустальный шарик, ключи всех форм и размеров, шкатулки и бесчисленные свертки, перевязанные бечевками и шелковыми лентами.

— Как ты вообще сюда пробрался?

Сил у объевшегося Баюна хватило лишь на то, чтобы лениво махнуть лапой с острыми когтями. Выходит, дверь Ягая не закрывала, полагаясь на честность Яснорады, которую сама в ней и взращивала. До сих пор Яснорада оправдывала ее доверие. Но теперь, благодаря пушистому приемышу, что сдался на волю голода, нарушила запрет.

Со смиренным вздохом Яснорада взялась за уборку. Содержимое сундука не разглядывала — чем дольше она находилась в покоях Ягой, тем тяжелей была ее провинность. И все же одна вещица ее внимание привлекла.

На серебряном, будто из невестиных палат, блюдце лежало краснобокое яблоко. Вряд ли Ягая хранила его в сундуке вместе с диковинками. Баюн попросил к караваю? Яснорада не знала, едят ли коты яблоки. Она лишь недавно узнала, что коты вообще едят.

Попыталась взять яблочко, да не тут-то было — от блюдца оно не оторвалось. Покатилось, потревоженное ее касанием.

— И яблочко зачарованное, — удивился Баюн. — В нашем лесу такие не росли.

— Яблоки вообще не растут в лесу, — с убежденностью девицы, за чьим образованием следили пристально, сказала Яснорада. — Их срывают с деревьев… хоть у нас таких деревьев и нет.

Правда, невесты Полоза утверждали, что яблоки выкапывают из земли, отмывают и подают на царский стол. Слово Яснорады веса в их кругу не имело, а потому и спорить с ними не стоило.

А еще яблоки нередко появлялись на волшебной скатерти Ягой.

— Меня-то обучает Ягая, а ты откуда о них знаешь? Сам же сказал, что дальше собственного леса носа не казал.

Баюн призадумался. Тяжело перекатился и сел, обернув хвост вокруг лап. Поза его могла оказаться грациозной, если бы не выпирающий после сытного обеда живот. Яснорада, однако, и сама уважала еду, а потому осуждала кота лишь за то, что не послушал ее и проник в запретную комнату.

— Просто знаю, и все. Как и то, что я — кот, а мы — в Навьем царстве.

— Кащеевом, — возразила Яснорада.

— Навьем, — стоял на своем Баюн.

Порой Яснорада в упрямстве могла посоперничать с самим быком… что бы это в устах Ягой ни значило. Но с памятью кота что-то точно неладно, да и жалко его, потеряшку. Все ж остался без дома и без семьи. Хуже ей, что ли, будет, если один раз смолчит о том, что знает?

Вот она и смолчала.

Яснорада снова попыталась взять в руки яблоко. Уж больно красивое, так и хотелось вонзить зубы в хрустящую мякоть и ощутить ее сладкий вкус. И снова не вышло: яблоко покатилось по блюдцу, описав круг. И в бликах, что ловила поверхность блюдца, Яснораде что-то привиделось. Словно они, блики эти, сложились в чудной рисунок…

— Волшебная штука, точно тебе говорю! — Баюн подошел поближе и ткнулся пушистой мордой в ее руку.

— Как ты уговорил скатерть тебе помочь?

— Как и положено, — хмыкнул кот. — Попросил.

— Хм-м-м… Уважаемое блюдце, не могли бы вы показать мне… Чего ты смеешься? — обиделась Яснорада.

Баюн спрятал усмешку в длинные усы, что непокорным пучком соломы расходились в стороны от его носа.

— Что оно вообще может мне показать? И что я вообще хочу, чтобы блюдце мне показало? — размышляла вслух Яснорада. — Может, все Кащеево…

— Навье.

— …царство?

Яблоко покатилось по блюдцу. Там, где оно катилось, серебро на блюдце превращалось в зеркальную гладь. В ней отражались знакомые терема и избушки, окольцованные изгородью, все тот же ослепительный и ослепляющий золотостенный дворец. По одну сторону изгороди — их с Ягой изба. По другую — терновый лес, через который Баюн в Кащеев град и пробрался.

«И это все Кащеево царство? Один лишь город, больше ничего?» А впрочем, так ли это важно, если родной город Яснорада покидать и не думала?

И все же была в увиденном толика разочарования. В ее руках — волшебная вещица, а показать она сумела лишь то, что Яснорада день-деньской видела и без