Вениамин Шехтман - Инклюз

За то время, что я провел среди черноволосых, я ни с кем, кроме Нарги, не свел дружбы, ни с кем не сошелся коротко. Причиной ли тому моя неприязнь к ним или их темперамент: черноволосые, и так-то мрачноватые люди, не слишком меня привечали, вероятно, из-за моих выраженных неандертальских черт, казавшихся им слишком грубыми, отталкивающими. Хотя Нарга, наоборот, хвалила меня за ширину плеч и мощь рук; то же, что я не так быстроног и изящен, как черноволосые мужчины, ее не смущало. Мой нос вдвое больший, чем у любого в их племени, она тоже находила привлекательным. И часто повторяла, бытующую у них поговорку, о прямой зависимости длины одних частей тела от размера других. Это неправда, иначе Браа, носу и ушам которого позавидовал бы и мамонт, не смог бы ходить — запутался.

Из-за того, что друзей у меня среди черноволосых, даже тех, с кем я ходил за куропатками, не нашлось, нам с Браа предстояло действовать на большой охоте самостоятельно. Бить оленей в воде мы не могли — лишних лодок: ни долбленых, ни, тем более, ценных, плетеных и обтянутых шкурами, у черноволосых не было; личное плавсредство нам бы не дали. И в уже сработавшиеся экипажи не звали. К тому же Браа, как все наши, страшно боялся глубокой воды.

Вооружившись копьями (своими, мы их нашли) и утяжеленными камнями дубинами, которые черноволосые мастера изготавливали с редкой аккуратностью, мы шли в хвосте каплеобразной толпы, двигавшейся наперерез карибу и старавшейся успеть к переправе до того, как стадо сломает лед.

Тем, кто шел первыми, это удалось. Они спокойно приготовились, вытащили на лед лодки, проверили оружие. И встретили карибу смертоносными ударами. Когда же до места побоища добрались мы, охота была в разгаре. Десятки туш, уже освежеванные, лежали на снегу, а десятки тысяч оленей все шли и входили в воду и попадали под удары и уколы черноволосых. Не следует думать, что самим черноволосым ничего не грозило. Часа не проходило, чтобы какая-нибудь лодка не перевернулась под напором оленьих тел, и вовсе не всегда удавалось выловить, оказавшихся за бортом, живыми. В ледяной воде долго не побарахтаешься. Некоторые из тех, кому удалось спастись, выжили благодаря тому, что хватались за рога или шеи карибу, и те выносили их на берег. Здесь был риск попасть под копыта, но лучше уж так, чем пойти ко дну.

В воздухе стоял густой запах крови и мокрой шерсти, мы поддались его зову, и на какое-то время включились во всеобщую вакханалию. Выбрав место, мы убивали выходящих из воды карибу. Принимали оленя на копье и добивали дубинами. Но вскоре мы опомнились, и изобразили, что Браа напоролся на рог. Раненых никто не принуждал оставаться до конца охоты в строю, помощь им — приветствовалась. Я взвалил стонущего, перемазанного оленьей кровью Браа на плечи и поволок его обратно в лагерь. Одна женщина посоветовала положить его на свежеснятую шкуру и тащить волоком, я с радостью последовал ее совету.

Лагерь с уходом всех трудоспособных обезлюдел. Лишь те женщины, что только что родили, дети, не научившиеся еще толком ходить, и дряхлые старики оставались в нем, но все они сидели в домах, грелись у очагов.

Нести тяжеленного Браа было непросто, и всякому было бы ясно, что я уронил наши копья в снег, не доходя лагеря потому, что каждая лишняя толика веса отдавалась в моей спине ноющей болью.

Я дотащил Браа до нашего дома, кожаная "дверь" колыхнулась и скрыла нас от сторонних глаз. А спустя несколько секунд, не потревожив "двери", по рукаву, как бы случайно не притоптанного с последней метели снега, из дома выбрались две ласки. Так далеко, как было возможно, мы двигались под снегом, а потом разошлись и молниеносными перебежками двинулись к дому старика.

Даже, если бы кто-то в этот момент оказался вне жилища и заметил двух ласок, шныряющих по лагерю, он только пожал бы плечами и подумал, что они прискакали стащить что-нибудь съестное.

Возле дома старика мы встретились. Браа сверкнул глазами-пуговками и дважды выгнулся дугой. Он прав. Надо обернуться, перед тем как входить. Но не обоим, нет. Я мотнул головой и фыркнул. Браа согласно кивнул и остался лаской, тогда как я обернулся человеком и, откинув шкуру редкого желтовато-белого овцебыка, вошел в дом.

— Ты уже говоришь? Понятно говоришь? Меня понимаешь? — спросил старик, подняв голову от плоской шиферной плитки, которую он покрывал крохотными фигурками, макая заостренную травинку в разведенную жиром киноварь.

— Говорю, — кивнул я, поглядывая на четырех дюжих черноволосых, стоявших по бокам от старика с дубинами и короткими, обожженными на огне, утыканными острыми чешуйками кремня, кольями. Таких кольев я раньше не видел, и не мог догадаться, на кого же с ними охотятся.

— Тогда говори, как стать зверем. Ты пришел сюда, второй волосач тоже где-то рядом. Вы пришли меня убить. Частью племени не стали, обманули нас. Больше вы не наши. Говори, как стать зверем, тогда не умрете. Говори или тебя будут мучить, тогда заговоришь.

Старик помолчал чуть-чуть и добавил, как бы в раздумье:

— Почему так храните свои секреты? Отдайте нам, нас станет больше, жить будем лучше, кому плохо? Мелкие волосатики умели делать питье. Пахнет вереском, в животе тепло, в голове приятно, весело. Не хотели сказать, как делать питье. На юге, давно, до меня. Волосатики в норах жили, прятались. Мы их всех там переловили — никто не сказал. Умерли все, а не сказали…

Я понял, что он говорит о небольшой группе грациальных неандертальцев, которых я встречал когда-то в своих странствиях. Я у них не прижился — они действительно обитали в извитых пещерах и выкопанных оленьими лопатками и палками норах, питались скудно, были довольно жестоки и замкнуты.

— Эти не сказали, ты не говоришь, что делать, если не мучить тебя? Надо мучить, тогда скажешь.

Прозорливый старик не учел, что Нарга, хоть и неплохо выучила мня, но все же недостаточно хорошо, для того, чтобы я понимал длинные беглые фразы. Поэтому я совершенно искренне задумался, переводя про себя его слова. Моя задумчивость была столь очевидна и не наиграна, что пару секунд все смотрели на мое лицо, как я хмурюсь и шевелю губами. А когда отвернулись, взгляду их предстало ни что иное как, короткомордый медведь, встающий на дыбы прямо в доме.

Сказать, что черноволосые были напуганы, мало. Они впали в панику, абсолютную и разрушительную. Охранники повалили старика ничком и едва не затоптали, мечась по дому и силясь прорваться к выходу. Их ужас был тем больше, что страшная когтистая лапа могла в любой момент достать каждого из них, ведь дома черноволосых, хоть и были обширны, но не настолько, чтобы в них можно было скрыться от двух самых крупных и свирепых хищников тундростепи. Разумеется, двух — не мог же я не присоединиться к потехе?