Владимир Аренев - Круги на Земле

Фонарик Игорь одолжил у Журского, хотя не сказал зачем. Отбрехался, мол, для неких опытов.

Если рассудить, то в чем-то Остапович был прав.

Теперь он светил фонариком в лица двух сорванцов и размышлял, как же с ними поступить.

— Гэта тут ляжала ци прынясли з сабой? — он указал на сумку и разложенные рядом с ней инструменты (любопытный, кстати, комплект!).

— З сабой, — угрюмо протянул Дениска.

— И навошта ж вам, дазвольце запытаць, стольки усяго?

Молчат. Оно и понятно — сам бы в подобной ситуации тоже молчал.

И что с ними теперь делать?

— Дзядзя ж прасиу цябе ня йци далека.

— Он говорил, чтобы я не сбегал. Но я ведь не сбежал!

У мальчика недюжинные задатки адвоката, это факт.

— Думаю, ты яго не зусим правильна зразумеу. Але пра гэта — пагаворице з им… можа быць. Цяпер паслухайце-ка, хлопцы…

Он выключил фонарик (зачем батарейки зря расходовать?) и сел у выхода из чердака, поскольку и дальше стоять полусогнувшись было бы неудобно. Опять-таки, авторитет — в глазах мальчишек Игорь выглядел серьезнее сидящим, а не скорчившимся в три погибели.

По крайней мере, ему так казалось.

Он смотрел на них, а думал о самом себе, когда-то бывшем точно таким же шалопаем из города. Понимал их желание нарушать запреты, вообще не признавать их.

Поэтому и начал рассказывать о своей идее.

Кажется, поначалу они не поверили. Нет, то, что «корреспондент» хочет устроить на этом чердаке пункт наблюдения за полем, понятно и объяснимо. Но зачем ему сдались помощники, тем более такие… непослушные?

Да, признавал Игорь, с дисциплиной, конечно, надо что-то делать, он не потерпит самодеятельности. Но и один с постоянным наблюдением не справится, поэтому…

Короче, согласны?

Согласны.

— Скажице, — неожиданно подал голос Дениска, — а чаму у вас руки у зямли?

Вот так! Один — будущий адвокат, второй — будущий следователь.

— Падняцца хацеу, а берег крутый — вымазауся.

Не рассказывать же, в самом деле, про тот холмик-могилку! Поначалу-то решил, какую-нибудь вещь закопали, а когда разрыл (благо, неподалеку отыскался подходящий камень) — ахнул.

Свежий трупик щенка: не повезло зверенышу, сверзился откуда-то и сломал себе позвоночник.

И можно подумать, наткнулся на беднягу случайный прохожий да и закопал…

— но нет! И не то, чтобы там лапа у щенка отгрызена или… короче, трупик целый.

Вот только полностью выпитый, досуха. Ни капельки крови в теле не осталось.

Бедная девочка, она еще, наверное, долго будет искать песика!

Конечно, может, она его нашла и закопала… хотя вряд ли.

А ведь явно могилку рыл человек!

…Впрочем, об этом Игорь мальчишкам рассказывать не стал.

— Уф! Добра банька! — Хворостина, загорелый, немного обрюзгший, шлепнулся голым задом на пенек, утер широкой ладонью лоб, стряхнул капли на землю. — А што ж сваих не пакликау, га, Карасек?

— А я им воды помог наносить, тоже, небось, сейчас топят, — Юрий Николаевич устроился на соседнем чурбачке и махнул рукой. — Да и городские они, Витюха. С непривычки в чужую баню…

— Ну да, асобныя ванны, цывилизация. Разумеем. А можа, — добавил он, помолчав, — и правильна ты гэта зрабиу, што адзин прыйшоу. Размова есць.

— Вот видишь, — они немного выпили, хоть и под плотную закуску, а все равно после первого пара говорить было тяжеловато. И соображать. — Кстати, я бы тоже с тобой поговорил кое о чем. Но это — попозжее.

— Ну — тады давай па другому разу и у хату.

Так и сделали.

В доме у Хворостины было уютно, так что хотелось утонуть в кресле, вяло цедить из кружки крепкий чай и ни о чем не думать. Жена Витюхи, приятная толстушечка — Вольга из Мховищ, поняла, что разговор намечается серьезный, мужской — и, убедившись, что на столе царит порядок, ушла куда-то по своим делам. Кажется, телевизор смотреть (Хворостина с теплой смешинкой жаловался, мол, «кины слезные любит, спасу нет»!).

А мужики, значит, принялись за разговор.

Поначалу он не клеился: Витюха, тоже «утомленный» выпитым, все никак не мог толково начать, говоря о вещах малозначительных, вспоминая какие-то приключения их давней, мальчишечьей поры. Юрий Николаевич терпеливо слушал и не перебивал, поскольку и сам не был склонен сегодня к серьезным беседам.

— …А памятаеш, як Рыжань… — захлебываясь от восторга, заливисто хохотал Хворостина, — …Рыжань-та…

И вот тут умолк.

— А знаешь, Юрась, я ведь гэта пра Рыжаня и хацеу пагаварыць. Памятаеш, што з им здарылася?

Помнить, в общем, особенно было нечего. Хотя история печальная — пропал зверь, искали-искали да не нашли.

Гуляли тем летом всей командой у Струйной, далеко, за лес ходили. Уже возвращались по-над берегом, почти до кладбища добрели, когда Рыжань сорвался с места и с лаем умчался куда-то вперед. Ну, никто особенно по этому поводу переживать не стал, поскольку пес был хоть и непослушный, но после всех своих «самоволок» домой неизменно возвращался.

Дошли до моста — нету собаки. Решили, что побежал на подворье, хозяина не стал дожидаться (мог и такое учудить). Или череду отправился встречать — вон она, уже виднеется на горизонте…

Одним словом, искать не стали.

А на второй день явился к Семенке с Юрасем Хворостина, бухнулся на лавку под окном, дрожащей пятерней зарылся в растрепанные волосы: «Прапау, хлопцы, Рыжань!» Утешали, искали, уговаривали, мол, блажь песья напала на зверя, погуляет и вернется.

Хотя почему-то каждый уже знал в душе: не вернется.

Не вернулся.

Вот и вся история, таких в каждой деревне — пучок на любом подворье расскажут.

Хотя говорить, в общем-то, и не о чем.

Кряхтит Витюха, лицом краснеет, мучается своей «историей», словно встала та поперек горла хлебной коркой — и ни туда, ни сюда. Но главное начать, потом будет легче. Хворостина вслух вспоминает, как пропал Рыжань — и вдруг, неожиданно оборвав себя, впивается в Юрия Николаевича треснувшим взглядом:

— А знаешь, Карасек, я яго знайшоу тады. Пазней, дзен праз пяць…

Журский слушает — и отказывается верить! Выходит, некоторое время спустя после пропажи Рыжань еще оставался жив. А потом…

Витька наткнулся на тело пса у самой кромки леса; сначала показалось: спит, мерзавец, набегался где-то, нахулиганился вволю и дрыхнет! Свистнул

— не слышит. Подошел поближе (а в груди — дурацкие мысли и черные предчувствия), посмотрел.

Мертв был Рыжань, о том говорили и перебитая шея, и вывалившийся потемневший язык. Крови, правда, не осталось, ни капельки.

Отмахнувшись от ленивых, словно разжиревших после знатного пиршества, мух, паренек опустился на колени перед телом друга. И лишь тогда заметил две дырочки в свалявшейся шерсти, у горла…