Ариса Вайа - Лепрозорий (СИ)

— Простите. Я не знала, что это ваша последняя жизнь — кошка избегала встречи с тускнеющими глазами госпожи Ясинэ. — Я бы ни за что... простите.

Ясинэ крепко сжала ее руку в своей и притянула к себе.

— Отрекись от Хайме, слышишь? От семьи! Брось своих волчат! И мои священные клинки будут твоими! Я отдам тебе свое кимоно, свою броню, свои яды! Все оно будет принадлежать одной лишь тебе. Ты станешь сильнейшей в истории шисаи, когда отбросишь оковы семьи. Я не смогла, мой сын слишком дорог мне. А ты, я знаю, ты сможешь, моя сольпуга, — глаза тигрицы наполнились слезами.

Химари наклонилась к полосатому уху своей госпожи. Все ее тело трепетало, сердце вырывалось из груди, своим стуком заглушая весь мир.

— Ни за что, старая карга, — прошептала Химари, ладонью ударяя по солнечному сплетению Ясинэ, и лиловое пламя пронзило грудь тигрицы насквозь. Сердце Ясинэ остановилось. Паук свернулся на ее ладони и умер в то же мгновение.

***

Теперь Химари стояла перед храмом Ясинэ совсем одна. Мужа она потеряла. Волчат давно похоронила. Родных детей лишилась.

Ни семьи, ни дома.

Никаких оков.

— Сбылось твое проклятье, ушастая перечница! Я заслужила твои дары! — процедила Химари сквозь зубы, распахнув двери храма.

Люцифера молча последовала за ней.

#20. Прошлое, которое прошло

Мгновеньями Он виден, чаще скрыт.

За нашей жизнью пристально следит.

Бог нашей драмой коротает вечность!

Сам сочиняет, ставит и глядит.

- Я помню себя живым. Я помню себя настоящим. Я помню тебя – Создатель, - тихо шептал он в пустоту.

Голос его растекался по кристальным стенам и тонул в тишине.

- Я бесконечные годы рвался из твоего ада, бежал из безумия, что ты мне уготовил. Всем нам. Я готов был рвать цепи, сковывающие меня, не дающие мне быть выше, смотреть зорче, видеть истину. Я искал способ вырваться из колеса мучений. Но я был лишь спицей его, и меня швыряло волей твоей. Меня бросало на камни, кружило в пучине, выматывало и изламывало.

Тихий шепот озера, лижущего кристальный берег, грустно вторил его словам.

- Я искал выход из твоего колеса, искал способ сломать темницу, вырваться в ничто и навеки забыться. Мне было нечего терять, и мое отчаяние жаждало пустоты и вечной нерушимой темноты. Где я буду свободен от тебя, от твоих глупых игр в нелепую, жестокую жизнь. Я так устал.

Он замолчал, едва слышно простонал и разразился смехом, будто кашлем.

- Я сломал твое колесо, что распяло всю мою жизнь. Я вырвался из твоей темницы, что не давала мне даже вздохнуть. Я разрушил то, что ты уготовил мне. Я освободился, достигнув вечного ничто. Истины, о коей мечтал. И тогда ты нашел меня. И пустота вокруг вмиг стала конечной, осязаемой, ужасающей.

Он качнул головой, и лиловая пыль посыпалась в его волос.

- Как был ты зол. Как ненавидел меня. Как был… напуган? – он усмехнулся кончиками губ. – Ты кричал в белоснежной пустоте, ты швырял в меня свою ярость, не давая опомниться. Ты лгал, что создал мир – вечную бесконечную игрушку для меня, для нас. Ты лгал, ибо она была лишь твоей попыткой к бегству… Я вопрошал, а ты отвечал, гневаясь на меня все сильнее. Ты не мог понять, как посмел я отвергнуть твой подарок, как посмел я желать пустоты.

С глухим щелчком кристальное яблоко сорвалось с ветки и, ударившись оземь, рассыпалось на тысячи осколков.

- Я учил тебя, каким должен ты быть. Я кричал, ненавидел, указывал, спорил. Ты долго слушал. Я укорял тебя в гордости, я просил показаться мне. И ты вдруг спросил – какой ты есть. Я искал твой образ в памяти по голосу, пытаясь дать тебе внешность по подобию своему же. Я определил твое естество, как сумел. И ты явился мне в точности таким же. На троне, в белоснежных одеяниях, седобородым старцем посреди пустоты. Глаза твои смеялись надо мной, но ты словно чего-то ждал. Я словно должен был что-то сказать. И я сказал. Признался, без капли лукавства, что ненавижу созданный тобой ад, театр избалованного Бога. Ты отвечал, что любишь твое творение. Мы спорили вечность.

Сердце его гулко отсчитывало удары, будто это и впрямь было важно. Словно это действительно было нужно.

- Ты проиграл. Мне так казалось. Мы вмиг волею твоей поменялись местами. И вот я восседал на твоем троне, дрожа от ужаса и восхищения обуревавшей меня мощи. Ты отдал мне свой ад, свое треклятое колесо мучений. Ты обернулся женщиной и ушел в созданный тобою мир. Ты ушел умирать. Ты проклял меня, навеки предал, ты обрек меня на свою жизнь. Ты заставил меня смотреть на бесконечный театр. Вечно смотреть на то, отчего я бежал. Ты сделал меня собою. И это было худшим из проклятий. Я искал пустоту, а должен был жить. А ты, тот, кого я ненавидел, нашел спасение в смерти. И я искал способ тебе отомстить.

***

Люция вошла в храм следом за кошкой. Подняла фонарь на вытянутой руке, и огляделась в поисках Химари. Лиловый свет освещал не больше метра вокруг, и гарпия потерла фонарь рукавом куртки. Стало видно чуть лучше; презрительно фыркнув, Люция поплевала на стекла и протерла снова; потрясла лампу, словно это должно было помочь. Теперь она могла различить в конце зала знакомую фигуру Химари. Той-то легко с кошачьим зрением.

Гарпия задрала голову, вместе с тем подняв фонарь. Высокие потолки практически осыпались, местами было видно лиловые звезды в свете подступающего рассвета. Но в целом — ничего особенного, небо как небо, крыша как крыша. Белые стены, такие же белые круглые колонны. Все, все, до чего мог достать свет фонаря, было белоснежным и лишь немного окрашивалось в лиловый разными фресками. По сероватому, но все же белому, полу вились лиловые трещины. Люция провела по одной такой ногой, счищая слой пыли, и та засияла. Странно.

В войну ангелы устраивали набеги на кошачьи храмы, но Люции не приходилось в них участвовать. Что-то подобное она уже видела — в ангельском храме. Те же колонны, своды, стены. Разве что без фресок и барельефов. Эти здания как будто были построены по одним чертежам, из одних материалов. Выходит, в городе ангелов тоже кошачий храм? Двенадцатый?

Заскрипели высохшие петли, Химари отворила дверь в другом конце зала, и Люция вынуждена была прервать осмотр таинственных узоров и поспешить за ней. В этих стенах проводились те же богослужения? Читались те же молитвы? Люция никогда не верила религиозным сказкам, считая их основой для порядка в империи. Народом было проще управлять с помощью веры, но сложно быть религиозной, надиктовывая тексты Божьей воли.

— Вам же никогда не говорили правду о сотворении мира, верно? — кошка нырнула за дверь следом за Люцией. — И про храмы Самсавеила и наследие кошек тоже никто не говорил?