Леонард Карпентер - Конан и осквернители праха

Оглушительная роскошь саркофага способствовала тому, что мало кто обращал внимание на босоногую юную женщину, шедшую непосредственно следом. Она была одета в тонкую простую рубашку, но на голове сияла дорогими каменьями царская диадема. Она шла с трудом: ее тянули к земле надетые на руки тяжелые золотые оковы. Тем не менее шаг девушки оставался решительным. Чуть склонив голову, она старалась не смотреть в сияние саркофага...

Рядом с ней шел мужчина, которому приходилось еще хуже, чем ей. Когда-то это был крепкий, сильный молодой парень, но его так изуродовали пытками, что он еле переставлял ноги, – и то больше благодаря двоим рабам, шагавшим справа и слева. Время от времени юная женщина придвигалась к нему и брала его бессильно повисшую руку в свою. Но он, казалось, ее присутствия и не замечал.

Любой из зрителей мог бы во всех подробностях объяснить, что девушка была не кто иная, как царевна Эфрит. Всем было известно: царевне предстояло понести наказание за государственную измену и вместе с нею должен был умереть ее помощник Арамас, бывший капитан дворцовой стражи. Все это знали, но особых чувств никто не испытывал. Ни ненависти, ни сочувствия. Настал судьбоносный день, день великих чудес, и двое несчастных были слишком малы и ничтожны, чтобы привлечь чье-то внимание.

Но даже если кто-то и удосуживался взглянуть на осужденных, все внимание и взгляды тотчас отвлекала та, что ехала следом за ними, – царица Нитокар. Она приветствовала абеддрахцев и своей рукой бросала с носилок в толпу медные и серебряные монеты. Царица была одета таким образом, чтобы наилучшим образом оттенить свои земные прелести. Ее траурный наряд состоял в основном из усеянных блестками черных лент, да глаза, в знак почтения к усопшему, были еще гуще обведены сурьмой. Она вовсе не выглядела подавленной горем, да и народ веселился вовсю, ловя на лету даруемые ею монеты. Носилки Нитокар были невелики и выстроены в расчете на скорость. Шестеро красавцев-рабов, шагавших особым парадным шагом, легко несли их на плечах.

Процессия длилась. На смену Нитокар появились младшие вельможи, лично возглавлявшие караваны с милодарами покойному царю. Шествие замыкала дополнительная стража. Эти воины двигались совсем не так, как передние. По окончании церемонии им предстояло вернуться назад живыми.

Многие отметили, что в траурном поезде почему-то не было видно ни Хораспеса, ни его слуги Нефрена. Официальное объяснение гласило, что пророк трудился в уединении, завершая могущественные заклятия, долженствовавшие оградить от посягательства и гробницу, и престолонаследников. В народе, однако, ходили упорные слухи, что пророк уже убыл в более богатый северный город. Великое дело, которому он посвятил свое пребывание в Абеддрахе, завершилось, и Хораспес якобы потерял к городу интерес.

Но и отсутствие главного советника не портило великолепного зрелища. Народ от души наслаждался чудом, которое двигалось по направлению к западным воротам. Эти ворота были не столь роскошны, как главные, но зато выходили прямо к некрополю. Они и служили в основном для похоронных процессий. Мало-помалу основное действо переместилось на огромную открытую площадь у края могильников. Народ, теснимый в разные стороны, полез на возвышенные места, чтобы хоть что-нибудь рассмотреть.

С возвышенностей, как и с городской стены, и толпа, и участники шествия казались ничтожными муравьями перед лицом величественной, подавлявшей размерами пирамиды. Людской водоворот у ее подножия казался мелкой лужей, обтекающей подошву громадного берегового утеса. Почти отвесные стены и в самом деле казались зловещими серыми скалами. Их гладкости противостоял лишь высокий, утопленный в камень портал. К нему-то и плыл сверкающий гроб Ибнизаба, плыл, как серебряный корабль в необозримом человеческом море.

Когда процессия приблизилась к усыпальнице, вокруг подножия протяжно заревели трубы. Потом изнутри пирамиды раздался стонущий скрежет металла и скрип лебедок. Колоссальные бронзовые створки дверей, каждая в локоть толщиной и сплошь покрытая фризами, изображавшими славу и благодать правления Ибнизаба, начали медленно открываться. В следующий раз им предстояло открыться не прежде, чем минует нынешняя Вечность и настанет День, Который Грядет.

Створки распахнулись во всю ширину и замерли в неподвижности, как раз когда воины, возглавлявшие процессию, добрались до порога. Они вошли внутрь черного провала под аккомпанемент нового всплеска фанфар. Зрители разразились криками – кто восторженными, кто жалобными. Эхо множества голосов, как морской прибой, гуляло между городской стеной и стенами пирамиды. Наконец и царский саркофаг был поглощен зияющей чернотой.

Внутри пирамиды людей, мертвецов, животных и припасы без промедления размещали в заранее приготовленных помещениях. Что касается Ибнизабова саркофага, то наготове уже стояли свежие рабы, готовые сменить выдохшихся под непосильной ношей вельмож. Но даже и со свежими силами тащить неподъемную тяжесть наклонными коридорами было куда как нелегко. Процессия то и дело останавливалась, а в главном коридоре и вовсе пришлось прекратить всякое иное движение.

Кроме того, требовалось избежать повторения трагической случайности, подстерегшей Ибнизаба на пандусе в главном зале. Когда монарший гроб прибыл к злосчастному месту, его крепко обвязали канатами и осторожно спустили вниз на деревянных салазках.

В нижнем тоннеле последовали новые задержки, и еще худшие – в самом Царском Чертоге, вдоль стен которого теперь громоздились сокровища, а темно-синий потолок в свете ламп действительно напоминал сумеречное небо, усеянное бриллиантами звезд. Внесенный туда саркофаг надо было еще убрать в каменный футляр и опустить массивную крышку. При этом было жестоко покалечено несколько невольников, но наконец работу завершили, и яростное сияние саркофага померкло внутри холодного камня. К тому времени царица Нитокар, лично присматривавшая за работой, была в ярости.

– Живее, бездельники! – кричала она на слуг, торопливо вносивших последние подарки царю. – Кладите безделушки и убирайтесь!

Ее портшез и носильщики ожидали в центральном зале. Сама царица прохаживалась туда и сюда по роскошному мозаичному полу Царского Чертога. Она производила немалое впечатление: черный лиф, черная, с разрезами, юбка, сандалии на высоких подошвах. В руках у нее был длинный хлыст, которым она обыкновенно подгоняла своих красавцев-рабов. Расхаживая взад и вперед, она раздавала хлесткие удары метавшимся рабам так же охотно, как прежде разбрасывала монеты в толпу.

– До чего надоела эта возня!.. – слышался ее голос. – Бросайте как есть, и пускай гниет рядом с этим куском жира!.. – Свистящий кнут прошелся по подножию каменного саркофага. – Тьфу!.. До чего надоели все эти могилы с их бесконечными сквозняками!.. У меня других дел полно! Городом править надо!..