Ральф Шеппард - Зло Валузии

— Xa! Что взять с женщины, случавшейся с собакой, медведем и пардусом!— зло ухмыльнулся Заркум.

— В самом деле? Великолепно! В древней Фавнии цены бы ей не было! Ее, пожалуй, сделали бы там главной жрицей. Ну, ничего, сейчас она будет участвовать в нашей мистерии — и не менее древней. Жертвенный нож станет ее последним любовником!— Змей усмехнулся.— Кстати, как продвигаются приготовления к нашей свадьбе и предстоящей экспедиции в Страну Грифов? Помни, что мы выступаем, как только закончится торжество. К сожалению, придется двигаться обычным образом — на лошадях, с большим караваном слуг, воинов и невольников. Но иной возможности нет.

— Приготовления идут полным ходом,— заверил Кахху Заркум и, ухмыльнувшись, добавил,— Нэркес принимает в них самое деятельное участие. Ей не терпится стать королевой, а затем добраться до заветных сокровищ грифов.

— Какое рвение!— иронично заметил нааг.— Поразительно, как многие люди торопят свою смерть. Кстати о смертниках — как поживают наши бунтовщики? Казним их как можно скорее — и лучше всего в день свадьбы. Это будет мне лучшим подарком!

— Как будет угодно моему повелителю!— склонился в поклоне Заркум…

С сырого, осклизлого каменного потолка вода капала монотонно, как из клепсидры — капля за каплей. В каменный склеп, запрятанный глубоко в недрах мрачного Зиккурата Уту, не проникало ни единого луча света, ни единого постороннего звука. Лишь один раз в день — а может, два раза, а может и раз в два дня — сверху пленникам кидали объедки, которые хоть как-то поддерживали их заметно таявшие силы.

— По-моему, это конец, Конан,— прошептал Таргитай, сидевший, обхватив колени закованными в цепи руками и слепо уставившись в темноту.— Я не боюсь смерти, но не такого конца я ожидал. Я хотел погибнуть в бою, как настоящий воин. Судьба вновь посмеялась надо мной. В конце концов, мне нечего терять. Нэркес меня предала, честное имя мое втоптано в грязь проклятым змеем. Лишь об одном я жалею, Конан. Какой я был дурак — променял крепкую мужскую дружбу на злобную и хитрую бабенку! Прости меня, если сможешь.— И юноша зарылся в колени нечесаной, кудлатой головой.

Тихо звякнула цепь, и мускулистая рука грубовато потрепала правителя по плечу.

— Все в порядке, приятель! Не падай духом! Лично я считаю, что жизнь наша еще далеко не кончена. А в застенках мне томиться не впервой. Да и не всегда доводилось сидеть в такой хорошей компании. Однажды даже оказался в одной камере с кутрубом — малоприятный, надо сказать, был тип.

— Кутруб? Кто это?

— Такой волосатый детина с крылышками за спиной. Да еще и людоед к тому же. Но я нашел с ним общий язык — а потом мы выбрались из тюрьмы и задали жару проклятым стигийцам!

— Надо же!— голос Таргитая заметно повеселел.

Конан долго рассказывал о своих приключениях. Поведал и о яростном ненасытном духе Рана Риорды — Небесной Секиры, о свинорылом демоне из Мероэ, о капризной Дайоме, ни за что не желавшей отпускать его от себя, о ристалищах Хаббы и Империум-Цирка в Луксуре, о мудром Учителе, наделившем его молниями Митры, и о своей глупости, благодаря которой он утратил бесценный дар,— об этом, и еще о многом другом.

Наконец друзья заснули, невзирая на могильный холод каменного мешка и на воду, надоедливое капанье которой могло свести с ума. Обоим снились сны.

Таргитаю снились воздушные очертания пагод Кхитая, мудрые глаза Учителя Тан У, затем Великая Степь — и Солнце, заливавшее ее необозримые просторы своим щедрым живительным светом, которого он был так долго лишен в темнице.

Перед Конаном же нескончаемой чередой проносились темные тени — зубастые, рогатые, клыкастые, с щупальцами, жалами, клешнями, когтями, жадно тянущимися к нему. Ему снились все демоны и чудовища, которых ему довелось сразить на своем веку.

Здесь были закованные в шипастую броню ящеры Сета, уничтоженные им в Священной Роще, источавшие ядовитую слизь беспозвоночные твари из развалин Ларши и у подножия Проклятого Монолита, гигантские ползучие многоножки и удавы, летающие гарпии и гаргульи и несравнимое ни с чем, а потому особенно жуткое Багровое Око...

Казалось, варвар, рожденный в бесприютных горах Киммерии, появился на свет лишь для того, чтобы беспрестанно убивать порождения Тьмы, поддерживая тем самым Великое Равновесие. И каждый раз, когда могучие руки Конана, крепко сжимавшие рукоять заговоренного меча или волшебной секиры, повергали в прах очередное исчадие Бездны, из широкой груди вырывалось зычным кличем имя его сурового бога, а в последнее время и имя Митры; глаза же его поднимались к куполу неба, где сверкало животворящее око светлого божества.

Глухо застонав во сне, Конан увидел себя как бы со стороны — поднимающего руки кверху и жадно впитывающего ладонями великую солнечную силу. И вдруг он услышал гулкий неземной глас:

— Конан! Конан из Киммерии! Ты восстал средь диких скал Страны Извечной Тени! И вся твоя жизнь была наполнена стремлением к солнечному свету, которого так не доставало тебе в младенчестве! От звериных шкур и свирепых обычаев неукротимого варварства, от непосильного рабства бежал ты. Ты вырвался из плена веков, который есть ничто иное, как плен Тьмы, ибо взор твой всегда был обращен к Солнцу! Ты не из тех, кто прячет глаза от солнечного света. Однажды сбылась твоя заветная мечта, и ты был посвящен в Слуги Света. Однако ты нарушил клятву и был лишен Священного Оружия, и вместе с Даром Митры разум временно покинул твой помрачившийся мозг.

Конан! Ты по праву заслужил, чтобы вернулась к тебе заветная сила, даруемая Богом Света. Великое Равновесие пошатнулоеь — восстанови его! Как только глаза твои опять узрят солнце, знай — Дар Митры вернулся к тебе! Используй его во благо! Но помни — если ты еще раз нарушишь главную заповедь Слуг Света и направишь свое оружие против просящего пощады — Дар навсегда покинет тебя, а вместе с ним и разум. Ты станешь безумцем до скончания дней твоих, как напоминание другим, посягающим на божественные законы! Помни об этом, Конан!

«Конан Конан Конан…»— отдавалось в его воспаленном мозгу. Прекрасные женские глаза смотрели на него с нежностью и мольбой. Глаза Белит, Дайомы, глаза Алмены, глаза Айя-Ни, Филиопы, Бортэ... И все они просили его об одном: «Помни, Конан Конан Конан…»

Нестерпимо яркий свет ударил в глаза. С хриплым криком «О, Митра!»— Конан очнулся. Несколько охранников, освещая дорогу факелами и грязно ругаясь, спускались по неровной, высеченной в камне лестнице в их темную яму.

— Сево овеф, демон? — послышался чей-то смутно знакомый голос.