Карина Дёмина - Серые земли

И веер раскрыла в неловкой попытке спрятаться.

— Она у нас такая скромница… Розочка, милая, присядь… вы видите? Чистое дитя! Юное! Невинное!

— Мама!

— Мама правду говорит… воспитание отменное. Мы гувернантке десять злотней в месяц платили и еще премию… а потом наняли учителя танцев. И этикету… учителя ныне дорогие. По семь сребней за урок! Но для Розочки ничего не жаль.

— Мама… — прогудела Розочка и веерочек приопустила. Теперь по — над пушистым краем крашеных страусовых перьев виднелись огромные, преисполненные какой‑то неизбывной тоски, Розочкины глаза.

Глаза были огромными, впрочем, как и сама Розочка.

Пудов десять неописуемой красоты.

Волосы темно — морковного колеру щедро были смазаны воском и уложены ровненькими кудельками, в каждый из которых вставили шпилечку с матерчатою розой. И оттого сама Розочкина голова гляделась похожею на клумбу. И без того бледная кожа была присыпана белилами в попытке скрыть явно неблагородные веснушки. Розочкины щеки были пухлы, аки подушки из ея приданого. Вереница Розочкиных подбородков скрывала шею. А грудь ее, подпертая корсетом, который не столько подчеркивал талию, сколько в целом придавал Розочкиному необъятному телу форму, норовила выпрыгнуть из тесноватого декольте. И на оной припудренной груди гордо возлежало золотое ожерелье с каменьями столь крупными, что Себастьян, пусть и не был ювелиром, но разом заподозрил подделку.

— Разве она не прелестна? — всплеснула руками панна Эугения. И Себастьян кивнул: слов, чтобы описать всю прелесть Розочки, у него не нашлось.

— И вот представьте, эта женщина… она заявляет, будто бы Розочке надобно работать над собой!

Розочка вздохнула, и колючее золотое кружево, что топорщилось над декольте, шелохнулась.

— Мама… — теперь в голосе ее звучал упрек.

— Молчи. Мать лучше знает! Розочка так расстроилась… так расстроилась… — панна Эугения подала дочери поднос с пирожными. — Она и теперь переживает.

Розочка величественно качнула головой и отправила пирожное в рот.

Проглотила, не жуя.

И потянулась за следующим.

— Видите, как переживает? Розочка всегда, когда волнуется, ест…

Судя по объемам, Розочкина жизнь была полна волнений и тревог.

— И мы, если хотите знать, вовсе собирались расторгнуть договор… я не сомневаюсь, что Розочка и без помощи этой женщины составит чье‑нибудь счастье. Вот вы, сколь я понимаю, не женаты…

Розочка прекратила жевать и повернулась к Себастьяну. Поворот она совершала всем телом, медленно, и Себастьяну почудилось, что слышит он и натужный скрип корсета, и хруст золотой ткани, готовой вот — вот расползтись по шву.

— Не женат, — вынужден был признать он.

— Какое замечательное совпадение!

— Это не совпадение, — Себастьян покосился на дверь, которая была заманчиво близка. — Это жизненный принцип…

— Хочу, — произнесла Розочка и, вытянув руку, ткнула в Себастьяна пальцем.

— Роза!

— Прости, мама, — она опомнилась, но руку не убрала, а лишь мизинчик оттопырила. — Купи…

— Что ж, — Себастьян поднялся, — если ничего больше о панне Вышковец вы сказать не можете…

— Купи! — Розочка топнула ножкой, и креслице под нею опасно захрустело.

— Роза! Многоуважаемый Себастьян… вы к нам не иначе, как чудом попали…

— Да нет, извозчик довез…

— …и мы просто обязаны использовать этот шанс! Поверьте, мы можем быть полезны друг другу…

— Верю, — Себастьян осторожно отступил к двери, но панна Эугения с неожиданной прытью заступила дорогу.

— Вы ведь князь…

— Ненаследный, — уже без особой надежды на спасение, уточнил Себастьян.

— Это мелочи… главное, что князь… а права наследования Жоржик купит… поймите, — на локоть Себастьяна легла сухонькая ручка. — Розочка — нежное дитя, которое не привыкло к отказам… и если вы сейчас просто уйдете, это нанесет ей огромную рану…

Розочка следила за матушкой, но и о пирожных не забывала.

Волновалась, надо полагать.

— Простите, но…

Слушать панна Эугения не стала. Она заговорила быстро, но громким шепотом:

— Сами посудите, когда вам еще подвернется подобная невеста! Вы в полиции служите, верно? Небось, не от хорошей жизни? Сколько получаете?

— Десять злотней в месяц, — честно ответил Себастьян. — И еще премия бывает. До пяти.

— Пятнадцать злотней?! Боги милосердные… как вы живете?

— С трудом…

— Очень вам сочувствую… я сразу поняла, что вы в затруднительном положении пребываете… где это видано, чтобы князь в этаком, уж не обижайтесь, бедненьком костюмчике ходил. Небось, шерстяной?

Себастьян кивнул: как есть шерстяной, из аглицкого сукна, шитый, естественно, не за акторскую зарплату.

— Вот! А женитесь на Розочке, в атласах ходить будете!

— Золотых?

— Золотых, — подтвердила панна Эугения. — И цепочку на шею вам купим. Золотую. Толстую.

— Чтоб не сбег?

— Простите?

— Ничего… это я так… вслух думаю.

— Думайте, — милостиво позволила панна Эугения. — Только не слишком долго. Небось, Розочка с ее приданым, долго ждать не станет.

И Себастьяна, наконец, отпустили.

— Мама! — в очах Розочки появились крупные слезы.

— Он вернется, дорогая…

…к золотой цепи и наморднику, который всенепременно всучат вместе с цепью, выбрав тот, который подороже…

Нет уж, в ближайшие пару лет Себастьян сию улочку будет обходить стороной.

В собственном кабинете Евдокии царил беспорядок, устроенный ею же. Вот что‑то не ладилось с расходными книгами. Нет, сходилось все до мелочей, но… не давала покоя некая несуразица, не позволявшая Евдокии с чистой совестью убрать книги в сейф.

И она вновь и вновь перелистывала плотные страницы, хмурилась, выписывала то одни цифры, то другие, сравнивала… складывала… делила… и отвлекаясь, гоняла серебряные бусины по нити счетов.

Не складывалось.

Ничего не складывалось… и не только в книгах.

Вчерашний вечер. И мигрень. Шпильки, которые Лихо вытягивал из волос, и каждую — с болью. Сон глухой.

Письмо.

Сегодняшнее утро, которое не утро вовсе, а полдень…

Письмо.

Грач и револьвер.

Собственное престранное состояние, когда буквально все из рук сыплется.

И снова письмо.

Почему он утра не дождался? Уехал именно сейчас… однако же почерк Лихославов, в том сомнений нет.

Евдокия с раздражением захлопнула книгу и листки мятые на пол смахнула: с деньгами она после разберется, есть дела и поважней.

Она достала пистолет и конверт, от которого пахло порохом и… и еще чем‑то, Лихо точно сказал бы чем именно, а у Евдокии нос человеческий, слабый. Она и так, и этак поворачивает конверт, бумагу ноготком царапает, хотя в том толку никакого.