Джоэл Розенберг - Путь к Эвенору

Не тогда человек бывает дураком, когда чего-то не знает, а когда чего-то твердо знает, а оно не так.

Иногда ошибаться бывает полезно.

Бывает такая вещь, которую одна моя подруга когда-то назвала «носорог в углу». Может, это она не сама придумала, но я слышал от нее.

— Носорог в углу — это мысль, которая нависает над разговором, — говорила она, — но о которой не говорят. Эти самые носороги попадаются всюду и в любой ситуации.

— Скажем, — улыбнулся я, — когда впервые ведешь девушку ужинать?

Именно такая ситуация у нас сейчас и была.

— Например. Вы с нею обсуждаете лекции, специальности, работу, кино, политику — все что угодно, — сказала она. — А думаете оба только о том, будете ли сегодня спать вместе.

— Вот как?

— Я в том смысле, что ты об этом думаешь, и она об этом думает, но об этом вы как раз и не говорите.

— Ты в том смысле, что мы — нет?

— Ну... — Она задумчиво отпила пива и улыбнулась: — Да.

Ахира не собирался рассказывать мне, как выжил — если только я не спрошу; а я не собирался спрашивать. Обычное упрямство, но за долгие годы оно вошло у нас в привычку. Как правило, кто-то один сдается, но не стоит ставить последние деньги на то, кто именно.

Палубу у носа обдавало брызгами. Ахира сидел на приступке у якоря, закинув одну руку за леер, и точил топор; я бездельничал, опершись на ограждение.

Ахира мягко водил точилом по лезвию топора. Вж-жих, вж-жих, вж-жих.

— Еще немного поточишь — и можно бриться, — заметил я.

Он пожал плечами:

— Топор не бывает слишком острым.

Да, чересчур тонкая кромка может в бою выкрошиться от удара, но для Ахиры с его силищей это безразлично.

Ахира по крайней мере со мной говорил, хотя и не о том, о чем мне бы хотелось. Для Баста и Кенды я был персоной нон грата, а Джейсон пока что не решил, то ли я действительно блестяще вышел из положения и всех спас, то ли из трусости и без толку предал все, ради чего существовал Приют. Я бы поспорил с ним, но и сам не знал, на чьей стороне правда. Энди спала в кубрике, Тэннети охраняла ее, Баста и Кенду.

— Кажется, теперь идем быстрее, чем до поворота, — сказал гном.

— Знаю, — отозвался я. — Это только кажется.

Бежать по ветру быстро, но душно и скучно. Чем быстрее парусник, тем менее приятно на нем путешествовать: чем лучше корабль использует ветер, тем меньше обдувает вас. Все запахи остаются с вами. Ощущение такое, что двигаетесь не вы, а вселенная движется мимо вас. Медленно и тоскливо.

Я предпочитаю идти бейдевиндом, чтобы ветер сек мне лицо, а брызги дарили свежесть.

Волшебство и безумие таились где-то в ночи — и мы плыли навстречу им.

Мы беседовали, неся ночную вахту. Не самое худшее занятие. Ночь ясная, на бархатисто-черном небе гордо сияют алмазные звезды. Слева, где кончалась игра звездного света на пологих холмах волн, вставал грозной громадой берег, мрак, в котором изредка мелькал огонек костра или вспыхивало окошко.

Справа, взблескивая и переливаясь под звездами, сумрачно катились волны.

Моряк видит только поверхность моря, и ему остается лишь гадать, что ждет его внизу. Много есть такого, чего мы никогда не узнаем.

Наверное, я никогда не узнаю, что мне нужно было делать с Кирой. А может быть, мне и не нужно решать насчет того, что правильно — если говорить об эффекте. Может быть, все, что нужно, — это согласиться, что если я хочу наладить с ней отношения, то не должен удирать в экспедицию по Эрену, что, возможно, в Энделле все было прекрасно именно потому, что там я был с ней.

А может — и нет. Может, долгая разлука — именно то, что нам с Кирой и нужно.

Я все еще помнил ее — летящие по ветру волосы, податливое, теплое тело. Как давно это было...

Приходит время, когда надо принять решение — перестать ходить вокруг да около, притворяясь, что размышляешь, взвешиваешь и ищешь единственно правильный путь, — и ты его принимаешь. И все.

Я — решил. Хватит попыток, нытья, сомнений и копания во всяких «почему». Когда я вернусь — я улажу отношения с Кирой. Точка. Не важно как, не важно зачем. Я просто это сделаю.

— О чем задумался? — спросил Ахира.

Вж-жих. Вж-жих.

— О том, что холодает.

Над головой, быть может — в паре сотен ярдов, быть может — в паре сотен миль, неспешно кружили три волшебных огонька: водили хоровод, переливаясь на лету зеленью и голубизной. Они кружились все быстрее и быстрее, поднимались все выше и выше, становясь оранжевыми, алея и багровея — гонялись друг за другом, пока уже не могли удержать круг; и тогда сперва один, а за ним и два других огонька рассыпались ворохом огненных искр, что, голубея, упали в темные воды.

— Волшебство и безумие таятся в ночи, — сказал я.

— Это точно.

— И мы плывем прямиком к ним.

— Что есть, то есть. — Вж-жих, вж-жих, вж-жих. — Где бы ты сейчас хотел быть?

— Мне и здесь хорошо.

И правда ведь, хорошо: просто сидеть и болтать. И — думать.

Эрол Линеан помешан на аккуратности. Якорный канат терранджийского плетения, из-за которого трос из железа и бронзы получается мягким и гибким, как пеньковая веревка, уложен плоской спиралью, а не просто скойлан бухтой.

Впереди плясали в воде отражения звезд; вода мчалась мимо бортов. Над нашими головами, надувшись, как громадный призрак, ловил ветер кливер.

К нам враскачку подошел матрос. Звали его Вертум Барр, был он низенький, костлявый, хорошо за пятьдесят, настолько худой, что, хоть и имел небольшое брюшко, на его груди проступали ребра. Сморщенный и смуглый, он был точно сушеный гриб — из тех моряков, каких полным-полно по всему Киррику. Все его имущество у него в мешке, но, пока он может работать, у него всегда найдется койка, под которую этот мешок закинуть.

— Слегка приводится, когда ветер свежеет? — спросил я. Он ухмыльнулся щербатым ртом:

— С чего ты взял?

— Я тебя умоляю. Это очевидно: мы чуток кренимся. Рулевому приходится уваливаться. Это нам стоит скорости.

— Хм-м... А что бы сделал ты, если бы тебе командовать?

Я пожал плечами:

— Проверяешь? У вас центр парусности слишком смещен к корме. Я бы вынес каретку на ветер, чтобы грот меньше ветра набирал. Или чуть привелся бы к ветру и взял рифы на гроте. Но я-то лентяй, а капитан, который гордится, что использует каждое дуновение ветра, либо распустит один из этих ваших добавочных парусов, для которых у вас есть рангоут, или — что вероятнее — поставит стаксель побольше.

— И он так и сделает?