Николай Петри - Колесо превращений

Добравшись до места, откуда были видны и поднятый мост над речкой Малахиткой, и огромные походные шатры воеводы и княгини Ольги, стоявшие рядом, старик устроил небольшое представление. Медведь плясал и приседал под дружные хлопки зрителей, потом несколько раз колесом прошелся по кругу, уморительно кланяясь после каждого кувырка. Успех был полный. Воины, боявшиеся вначале подойти к свирепому хищнику ближе пяти саженей, после выступления осмелели настолько, что стали тесниться вокруг него, стараясь похлопать бурого гиганта по плечу. Милаву — а это был именно он в медвежьей ипостаси — такая фамильярность не понравилась. А когда некоторые из храбрецов стали дергать его за длинные, свалявшиеся космы на животе, пытаясь, наверное, определить — настоящие ли? — тут он не выдержал. Оскалив огромную пасть, недвусмысленно намекая на желание отобедать чьей-нибудь особенно глупой головой, он шагнул на рассыпавшихся сразу зрителей. Однако и эту выходку медведя многие приняли за часть представления и продолжали тесниться вокруг него, требуя повторить наиболее понравившиеся номера. Кудесник незаметно подмигнул Милаву, на что тот ответил тяжелым вздохом.

Добрых полчаса пришлось валяться Милаву в пыли, пока старик не потребовал отдыха для медведя. Он повел зверя ближе к лесочку, что тянулся к самому шатру тысяцкого. Воины медленно разошлись, громко обсуждая каждую ужимку медведя-танцора. Остался лишь один, который никак не хотел оставить лохматого плясуна в покое. Он то забегал перед медведем, делая зверские рожи, то отставал, изображая походку косолапого, и при этом смеялся тонким икающим смехом.

— Ну и забавная, и — ик у тебя морда, и — ик! — гнусавил прилипчивый зритель.

Это переполнило чашу терпения Милава. Он повернулся к назойливому зеваке и, четко выговаривая слова, произнес, глядя в поросячьи глаза надоевшего икалы:

— А ты свою-то морду в ручье видел?

Икала перестал хихикать, и очередной «ик» запечатал ему горло. Он бесшумно открывал и закрывал рот — как рыба, выброшенная на берег, и круглыми глазами смотрел на медведя, который, потеряв к нему всякий интерес, последовал за стариком.

— Что ж ты, Милав, подождать не мог? — укоризненно проговорил кудесник.

— А чего он?..

— Ухоня, — попросил Ярил, — посмотри за этим пустоголовым — как бы чего не выкинул.

— Ну, это мы мигом! — отозвался ухоноид, обрадованный тем, что и его помощь наконец-то потребовалась.

Старик с медведем расположились на взгорке в пределах прямой видимости от шатра тысяцкого.

Милав опустился на траву и недовольно проговорил:

— Получается, что я зря представление устраивал, — хоть бы чего пожевать перепало…

Кудесник ничего не ответил. Он внимательно осматривался по сторонам, иногда замирая и прислушиваясь к своему внутреннему голосу. Вернулся Ухоня и доложил, что бестолковый «икун» оказался местной достопримечательностью пожинал лавры незабвенного юродивого Рыка, так что его горячечной болтовни можно не опасаться.

— А что новенького у вас? — вопросом закончил свой доклад неунывающий ухоноид.

Медведь пожаловался на то, что фурор, произведенный его выступлением, не принес ему ничего, кроме боли в спине и прилипшего к позвоночнику желудка.

— Тихо… — вдруг сказал кудесник, глазами показав на приближающегося к ним росомона в богатой одежде. Ярил сразу узнал милостника князя Вышату и поглубже нахлобучил на глаза мятую шляпу.

Вышата шел уверенным шагом. Глаза его спокойно смотрели на старика, в них не было ничего, кроме счастливой молодости.

— Воевода Тур Орог просит посетить его шатер, — сказал, подойдя, Вышата.

Слова его были обращены к старику, но смотрел он на медведя. Впрочем, ничего настораживающего в его взгляде не было. Старик поклоном ответил на предложение и потянул за ремешок своего лесного друга.

— Пойдем, косолапый, покажем твое искусство воеводе, — сказал кудесник низким хриплым голосом, и Милав сразу понял, о каком «искусстве» идет речь. Он резво вскочил на задние лапы, смешно отклячив тугой зад: уж больно кушать хотелось!

Стражников у входа стояло шестеро и в самом шатре столько же. Кудесник внимательно приглядывался ко всему — особенно обращал внимание на то, как вели себя воины. Их поведение особых волнений не вызывало — в меру разговорчивы, в меру настороженны в присутствии странных гостей. Кудесник внутренне вздохнул с облегчением — незримого присутствия Аваддона он не чувствовал. Осталось приглядеться к Туру Орогу, и можно будет спокойно раскрыть свое инкогнито.

Воевода сидел на широкой скамье и ждал, когда огромный медведь протиснется мимо стражей в центр шатра — здесь было просторнее. Кудесник, бросив короткий взгляд на Тура Орога, сразу заметил, как постарел и осунулся воевода за те дни, что они не виделись. Глубокая складка залегла между бровей, словно разрезав лицо пополам, в волосах заметно прибавилось седины, и глаза смотрели уже не так радостно и задорно, как в момент их последней встречи. Всего несколько мгновений понадобилось кудеснику, чтобы убедиться — перед ним настоящий воевода и никакая злая воля над ним не властна.

Тур Орог широким жестом пригласил старика подойти поближе.

— Вышата молвит, что медведь твой зело умен. Так ли это?

— Да ты и сам в этом убедиться сможешь, — ответил старик, — медведь-то не простой — он речь людскую разумеет.

— Быть того не может! — не поверил Тур Орог. Его печальные глаза на миг вспыхнули былым задором.

— А ты испытай его!

Воевода с сомнением посмотрел на старика, но все же попросил:

— Не подашь ли ты мне, Михайло Потапыч, корчагу меда со стола?

Все, кто был в шатре, замерли. А медведь, вихляя огромным задом, притиснулся к столу, поискал чего-то глазами и взял мохнатой лапой серебряный кубок с остатками питья. Все ахнули. Медведь же как ни в чем не бывало поковылял к воеводе и протянул ему кубок. Онемевший Тур Орог принял из лап медведя питье и восторженно воскликнул:

— Старик, да ты просто кудесник!

— Конечно, — отозвался старик, — меня так все и зовут — Ярил-кудесник!

Глава 3

ТАЛИСМАН ЗДЕСЬ!

Аваддон находился в одрине князя Годомысла. Он сидел в широком кресле, которое принес для него Кальконис, стоявший здесь же с видом виноватой собаки. Чародей смотрел на Годомысла, скованного непреодолимой завесой всесокрушающего времени, и думал о бренности своего существования. Полный провал всех его попыток вернуть Талисман повлиял на него очень сильно. Теперь он почти все время проводил в глубоких раздумьях и даже перестал превращать Калькониса во что попало — от солидной лужи, что напустил слепой мерин перед княжескими хоромами, до клубка дождевых червей, на которых местные мальчишки-сорванцы ловили прекрасных осетров.