Лиланд Модезитт - Инженер магии

Когда Доррин заходит в кузницу, Яррл указывает уже горячими щипцами на его фартук.

— Целитель ты или нет, приятель, но пора браться за работу.

— Там приехал Гонсаров работник. Он хочет поговорить с тобой: вроде бы у него куча заказов.

— От Гонсара? Но ведь этот скаредный недоумок заявил, что я слишком много запрашиваю. Сказал, что обратится ко мне, когда ночью солнце взойдет. Правда, он тогда нализался... — Яррл качает головой и откладывает инструмент. — Ну пошли, глянем что к чему.

Доррин следует за кузнецом во двор.

— Это то, о чем вы толковали с Гонсаром на той восьмидневке, — как ни в чем не бывало поясняет работник, глядя на сухие листья у крыльца и ковыряя сапогом глину. — Хозяин-то мой сказал, что согласен на твою цену.

Яррл переводит взгляд с нагруженной подводы на возницу, а потом на Доррина.

— Столько сразу мне не осилить.

— Это мастер Гонсар понимает. Когда сделаешь часть, дай знать ему или мне. Мы заберем, что будет готово. И расплачиваться будем по частям.

— Подходит. Сделаю все в лучшем виде.

— Я помогу с разгрузкой, — вызывается Доррин.

— Давай. Надо бы и Петру кликнуть, — ворчит Яррл, открывая дверь кузницы пошире.

Вчетвером — отец с дочкой и двое подмастерьев — они разгружают воз.

— Ах, Гонсар... будь он неладен, — бормочет кузнец, проводив взглядом укатившую подводу, и переводит глаза на Доррина: — Твоих рук дело?

Юноша мнется. Петра лукаво улыбается.

Доррин хотел было уклониться от ответа, но укол головной боли заставляет его выложить всю правду:

— Пожалуй, что и моих. Гонсар спросил, сколько с него за исцеление мальчонки. Я сперва сказал «ничего», а потом добавил, что он мог бы подбросить нам заказов.

— Должно быть, ты до смерти его напугал, — качает головой Яррл. — Гонсар человек суровый.

— Не такой суровый, как наш душка Доррин, — замечает Петра.

— И вовсе я не суровый, — машет рукой юноша. — Отстань.

— Ладно, — говорит кузнец, закрывая плечом дверь. — Пора браться за дело. Теперь придется подналечь со всем этим, — он указывает жестом на гору ломаных деталей. — Будь ты сто раз целитель, но основную работу запускать нельзя.

LVI

За стенами «Рыжего Льва» скулит, суля холод и снег, ветер. Доррин отпивает из щербатой кружки, поглядывая на сидящую у огня на высоком табурете певицу.

Я смотрела, смотрела любимому вслед;Отплывал он в далекое море;Взмах руки обозначил прощальный привет;Мне остались тоска и горе.

Волны вспенились белым за высокой кормой,Так свободны и так изменчивы.Обманул, не вернулся любимый мой,Со свободой и морем венчанный...

Как прекрасна любовь, как бесстрашна весна,Когда дивным цветком распускается!Но приходит черед, увядает онаИ холодной росой испаряется...

— Поет неплохо, — Пергун кивает в сторону худенькой женщины в блекло-голубой блузе и юбке. — Интересно, хороша ли она в постели?

— С чего ты об этом задумался?

— Трактирные певички, как правило, промышляют и тем и другим. Правда, эта, похоже, не из таких.

Доррин отпивает из кружки, глядя, как пальцы женщины скользят по струнам гитары. Ее открытое лицо усыпано почти незаметными веснушками, длинные золотистые волосы падают на грудь через левое плечо.

— Кому известно, кто из нас из каких? Мы всего лишь фигуры на шахматной доске хаоса и гармонии, — вздыхает он.

— Мастер Доррин, прошу прощения, но какое отношение могут столь премудрые суждения иметь к тому, переспит ли со мной эта девица или нет? — Пергун пытается иронизировать, однако Доррин, по обыкновению, этого не замечает и отвечает прямо:

— Никакого. Но спать она с тобой не будет.

— А ты почем знаешь? Магия подсказала? — пьяно хихикает Пергун.

Доррин кивает, прислушиваясь к следующей песне и дивясь мелодичности голоса, способного брать такие поистине серебристые ноты.

Cuerra la dierreNe guerra dune lamonteRresente da lierraQuerra fasse la fronte...

— Что это за язык?

— Вроде как бристанский. Точно не скажу, а любой из языков Храма я бы узнал, — говорит Доррин. Он пьет сок — это дешевле.

— Так ты уверен, что она не захочет со мной спать? — спрашивает Пергун, вливая в себя темное пиво и поднимая кружку.

— А ты уверен, что тебе не хватит? — насмешливо спрашивает трактирная служанка. Ох, много повидала она пьяных на своем еще недолгом веку!

— Еще чего! — подмастерье лихо бросает на стол два медяка.

— Ну смотри, дело твое, — предостерегает многоопытная служанка.

— А чье же еще? Небось не маленький. Я, если хочешь знать... — он не договаривает, поскольку девушка уже упорхнула на кухню.

— Видал красотку? Нет чтобы потолковать с посетителем по душам, так она даже монеты не взяла.

— Заткнись, Пергун. Дай послушать песню.

Долго рыскали по склонам сонмы стражей грозной тучей,Валуны они сметали, прорежали лес дремучий,Но труды пропали втуне, не нашли в горах могучихЮношу с душою рьяной и на лыжах ветроносных...

— О чем это она?

— Это песня про Креслина.

— А кто он такой, этот Креслин?

На стол со стуком, так, что расплескивается пена, ставится очередная кружка. Пергун обмакивает палец в пролившуюся жидкость и облизывает его.

— Пивко не должно пропадать зря.

— Гони денежки, парень.

Пергун вручает служанке медяки. Она выразительно смотрит на Доррина, и тот понимает, что сегодня его товарищу больше не нальют.

— Пергун, допьешь и пойдем, — говорит Доррин.

— Куда? Домой, в холодную койку? Спать одному? Никто меня не любит... — пьяно бормочет подмастерье лесопильщика.

— Пошли, — повторяет Доррин, допивая сок и снимая куртку со спинки стула.

— Я это... не допил...

— Пошли, пошли.

— А... ладно... потопали.

Подняв черный посох, Доррин встает. Служанка, завидев посох, непроизвольно отступает на шаг. Пергун натягивает куртку из потертой овчины и, пытаясь выпрямиться, толкает стол. Поддерживая приятеля, Доррин ведет его к выходу.

— Пр... рекрасное пиво... — бормочет Пергун. Его шатает. Он пытается удержаться за дверной косяк, но не дотягивается и не падает лишь благодаря поддержке Доррина.

— Держись ты... — встряхнув приятеля, Доррин направляет его в дверной проем. — Где твоя лошадь?

— Лошадь... ха-ха... У бедных людей нет лошадей... на своих двоих т... топаем...

Один из двух фонарей перед заведением Кирила погас на ветру, заметающем улицу мокрым снегом. Глядя в сторону темной конюшни, Доррин непроизвольно перехватывает поплотнее посох. Его сапоги плюхают по подтаявшей снежной кашице.