Флоринда Доннер - Жизнь-в-сновидении

Все мои суматошные мысли исчезли, когда я посмотрела в его зловещий левый глаз с ужасным, безжалостным взглядом. В этот момент больше не имело значения, что было истинной правдой, а что — иллюзией, сном без сна. Я беззвучно засмеялась, чувствуя себя легкой, как ветер. Потом начала ощущать невыносимую тяжесть, опускавшуюся на мои плечи. Я узнала это. Флоринда, Мариано Аурелиано, Эсперанса и смотритель — все они имели такой глаз. Предопределенный навсегда быть без чувств, без эмоций, этот глаз отражал пустоту. Как если бы сам глаз был открыт достаточно, но внутри века — как в глазу ящерицы — прикрытый слева зрачок.

Прежде чем я успела что-нибудь сказать о его глазе мага, Исидоро Балтасар закрыл оба глаза на мгновение. Когда он открыл их снова, это были совсем одинаковые, темные и сияющие от смеха глаза, а магический глаз исчез, словно иллюзия. Он обнял меня одной рукой за плечи, и мы пошли вверх на холм.

— Возьми свои вещи, — сказал он как раз перед тем, как мы подошли к дому. — Я подожду тебя в машине.

Было странным то, что он не пошел со мной, но я отчего-то не спросила почему. Только когда я собирала свои немногочисленные вещи, мне пришло на ум, что, возможно, он боялся женщин. Это допущение заставило меня беззвучно смеяться: я внезапно знала с уверенностью, которая изумляла, что единственное, чего Исидоро Балтасар не боится, — это женщины.

Я все еще смеялась, когда подошла к фургону у подножия холма. Я раскрыла было рот, чтобы описать Исидоро Балтасару причину своего веселья, но вдруг странные и неистовые эмоции потоком хлынули на меня. Удар был такой силы, что я не могла говорить. То, что я чувствовала, не было сексуальным влечением, не было это и платонической привязанностью. Это не было похоже на чувство, которое я испытывала к моим родителям, братьям и друзьям. Я просто любила его любовью, не запятнанной никакими ожиданиями, сомнениями, страхами.

Как будто я сказала обо всем этом без звука, Исидоро Балтасар обнял меня так горячо, что стало трудно дышать.

Мы выехали очень медленно. Я выглянула из окна машины, надеясь заметить фигуру смотрителя среди фруктовых деревьев.

— Странно чувствуешь себя, когда так уезжаешь, — размышляла я, усаживаясь обратно на свое сиденье. — Конечно, Флоринда попрощалась со мной прошлой ночью. Но я бы хотела поблагодарить Эсперансу и смотрителя.

Грунтовая дорога вела вокруг холма, и когда мы достигли крутого поворота, стала видна задняя часть маленького дома. Исидоро Балтасар остановил машину и выключил мотор. Он указал на хрупкого старика, сидящего на деревянном ящике перед домом. Я хотела выскочить из машины и взбежать на холм, но он вернул меня.

— Только помаши ему, — прошептал он.

Смотритель поднялся с ящика. Его свободный жакет и брюки развевались на ветру, словно крылья. Он тихо засмеялся, потом наклонился назад и, слившись с порывом ветра, сделал двойное сальто назад. Мгновение он казался подвешенным высоко в воздухе. Он не приземлился на землю, но исчез, как будто бы ветер унес его прочь.

— Куда он ушел? — прошептала я в благоговении.

— На другую сторону, — Исидоро Балтасар смеялся с детским восхищением. — Это его способ сказать тебе «до свидания».

Он сел в машину, и мы снова двинулись. Он подшучивал надо мной, поглядывал на меня время от времени и передразнивал.

— Что тебя беспокоит, нибелунга? — спросил он наконец.

— Ты знаешь кто он, разве нет? — произнесла я обвиняюще. — Он не смотритель, ведь так?

Исидоро Балтасар слегка нахмурился, затем после долгого молчания напомнил мне, что для меня нагваль Хуан Матус был Мариано Аурелиано. Он уверил меня, что должны быть очень важные причины в том, что я знаю его под этим именем.

— Я уверен, что у старика есть очень веские основания для того, чтобы не открывать тебе свое имя.

Я доказывала, что с тех пор, как я знаю, кто такой Мариано Аурелиано, я не вижу смысла в таком странном поведении старика.

— И еще, — подчеркнула я самодовольно. — Я знаю, кто такой смотритель. — Я мельком взглянула по сторонам, чтобы видеть реакцию Исидоро Балтасара. Его лицо ничего не выражало.

— Как и все люди в мире магов, смотритель — маг, — сказал он. — Но ты не знаешь, кто он. — Он на мгновение повернулся ко мне, а затем опять сконцентрировался на дороге. — После всех этих лет я точно не знаю, кем любой из магов является на самом деле, в том числе нагваль Хуан Матус. Так как я с ним уже долго, то, кажется, знаю, кто он. Однако когда он оборачивается спиной, я всегда в проигрыше.

Очень увлеченно Исидоро Балтасар продолжал говорить, что в повседневной жизни наши субъективные состояния распределяются между всеми нашими друзьями. Поэтому мы всегда знаем, что наши друзья сделают в данных условиях.

— Ты ошибается, ты смертельно неправ, — закричала я. — Не знать о том, что наши друзья сделают в определенных условиях, — самое захватывающее в жизни. Это одна из многих захватывающих вещей. Не говори мне, что ты хочешь их отбросить.

— Мы не знаем, что наши друзья сделают на самом деле, — объяснял он терпеливо. — Но мы можем составить список возможностей, которые окажутся правильными. Уверяю тебя, это очень длинный список, бесконечный перечень. Мы не должны спрашивать наших друзей об их предпочтении в вопросах порядка составления этого списка. Все, что нам нужно делать, это поставить себя на их место и отмечать возможности, подходящие нам. Они будут истинны для всех, потому что мы разделяем их. Наши субъективные состояния распределяются на всех.

Он сказал, что наши субъективные знания о мире известны нам как здравый смысл, который может слегка отличаться от группы к группе, от культуры к культуре. Но несмотря на все эти различия, здравый смысл достаточно однороден, чтобы оправдать заявление, что повседневный мир — мир межсубъектный.

— Маги, однако, приспособились к тому, что здравый смысл вообще не задействуется, — отметил он. — У них есть другой вид здравого смысла, потому что у них другие субъективные состояния.

— Ты имеешь в виду, что они как существа с другой планеты? — спросила я.

Исидоро Балтасар засмеялся.

— Да, они как существа с другой планеты.

— И поэтому они так таинственны?

— Я не думаю, что таинственность — это правильный термин, — заметил он задумчиво. — Они по-другому общаются с повседневным миром. Их поведение кажется таинственным нам, потому что мы не разделяем их взглядов. А так как мы не имеем никаких стандартов, чтобы измерить, что есть повседневный мир для них, нам проще верить, что их поведение таинственно.

— Они делают то же, что и мы: они спят, они готовят пищу, они читают, — вставила я. — Хотя я никогда не могла поймать их в действии. Поверь мне, они таинственны.