Игорь Федорцов - Камень, брошенный богом

— Вас просит принять, монсеньер, викарий.

Лишь пропустив вторую, я соизволил ответить.

— Зови, коли просит.

Не принимать старика не было оснований.

— Добрый день, сеньор Лехандро, — официально поздоровался викарий. От вчерашнего старика, плачущего от радости моего возвращения осталось совсем немного — грустные глаза и снисходительная добрая улыбка.

— Доброе день, — отозвался я из глуби кресла, в которое сел и делал вид, что изучаю дюймы и пяди карты манора. — Что привело вас?

— Принес список людей, по моему скромному разумению достойных вашей снисходительности. Все они долго прибывают в заточении и искренне раскаялись в своих проступках. Прошу рассмотреть принесенные бумаги.

— Вы говорите о помиловании?

— Именно так.

— Почему теперь?

— Ваше благополучное возвращение, чем не повод снискать любовь окружающих, — не уверенно назвал причину викарий. Затем ему пришел в голову более веский аргумент. — К тому же подданные должны трудиться во благо своего сеньора, а не проедать его деньги.

— Только по этому? — не очень поверил я.

— Заставлять излишне страдать созданий Святой Троицы есть грех, сын мой.

Мне показалось, он пропустил слово "безвинных". Я протянул руку за списками. Викарий подал свернутые в трубку листы.

— И сколько же раскаялось в злодеяниях и лиходействе? — спросил я, разворачивая бумаги.

— Я записал сорок три, сын мой.

— Значит, остались и другие?

— Их не много.

— И их искупление недостаточно?

— Только Святая Троица ведает достаточность искупления, — заметил мне викарий. — Смертным же остается уповать на снисходительность смертных.

Задирать старика было подло, и, я оставил свой уродский тон прокурора.

— Хорошо! Я посмотрю списки, святой отец.

— Надеюсь, вы не забудете о них, — высказал пожелания викарий. Подозреваю, у Гонзаго на амнистии была амнезия.

— Не забуду, — заверил я.

Дверь библиотеки распахнулась от удара, и в проем рухнул слуга.

— Гонец Его Сиятельства Графа Гонзаго! — возвестил распростертый ниц страж коридора.

Переступив через забаррикадировавшего проход слугу, в библиотеку вошел высоченного роста рейтар. Молодец блистал золоченым морионом с пышным малиновым султаном, рубиновыми аксельбантами на песочном камзоле, богатой перевязью с финифтью и аквамаринами, массивным мечем с серебряной гардой, сапогами в тиснении и золотыми шпорами. Козырнув элитной выправкой, он, чеканя шаг, прошествовал к столу и протянул мне тугой свиток с десятком печатей на шнурках. Вручив послание, нарушитель спокойствия развернулся на сто восемьдесят градусов, щелкнул каблуками и удалился.

От растерянности, не зная, что и сказать, на явление ряженного Гаргантюа, вопросительно посмотрел на викария.

— Наглец! — запоздало возмутился я беспардонности героя-рейтара.

— Вы обратили внимание на наряд посыльного? — с задумчивой грустью спросил викарий. Очевидно, моя непроходимая тупость вгоняла его в хандру.

Обратить то обратил. Выглядел парнишка побогаче моего проворовавшегося капитана. Да и меня самого, господина болот и степей.

— На черный бант?

Внимая словам, я покачал головой. Точь-в-точь китайский болванчик.

Развернув послание, пробежал глазами неровные плохо понятные строчки. Батюшка Гонзаго, пожаловавшись на годы и боевые раны, полученные во славу отечества, доверительно сообщал, что ныне прибывает в тяжкой немощи и просит срочно предстать перед его родительскими очами, дабы принять с его последним вздохом отчее благословление и полномочия на владения фамильной землей.

Поразмыслив, протянул послание викарию.

— Прочтите.

Святой отец осторожно взял свиток.

— Дела требуют моего пребывание здесь. И в то же время…, - я замялся с продолжением, надеясь получить совета, как поступить.

— Немедленно поезжайте! — горячо заговорил викарий. — Забудь о вашей ссоре, Лехандро! Ваш отец всегда желал, вам только добра!

— Не судите и не судимы будите, — без задней мысли изрек я избитую библейскую истину. Викарий, пораженный прозвучавшими несвойственными дремучему еретику мудростями, с надеждой произнес.

— Вы давно не посещали в часовню. Зайдете пред дорогой?

— Конечно, нет, — отказался я, разочаровав служителя небесам. В моем образовании не было не одной молитвы кроме как "Дай нам Боже, что тебе гоже". Сомневаюсь, что викарий оценит ее краткость.

Посетитель ушел, оставив меня в задумчивости. Не пора ли собирать манатки? И огородами, огородами… Способ простой и действенный, и напрашивающийся с самого начала. А то лихие казаки-разбойники запросто могут угодить с карнавала на аутодафе.

Я позвонил в колокольчик. Для ясности ума и твердости решений требовалось усугубить спиртным. Расторопный слуга живо приволок бутылку мадеры и бокал. Первая скатилась внутрь медленно и нехотя, вторая весело и скоро, третья рухнула орлом с небес. В башке тепло замутилось от хмеля, а душа тихонько заныла потаенными желаниями.

Встав с присиженного и пригретого места, я прошелся вдоль стеллажей с книгами. Как герою мне хотелось довершить намеченные славные дела: переспать с маркизой, выиграть войну, возвести Маршалси в капитанство и не ударить лицом в грязь перед работодателем. Как обыватель, я отчаянно трусил и терялся, и хотел одного, как-нибудь добраться до Ожена и расквитаться с долгом.

Я тяжело вдохнул воздух, словно старался унюхать запах грядущего. Не попахивает ли оно пролитой кровушкой. Особливо моей. Ничего определенного. Пыль, бумага и чесночный выхлоп, оставшийся от Хедерлейна.

Что ж делать то?! А?!

Непроизвольно приглядел книгу пообъемней и снял ее с полки. Кладезь мудрости в толстой корке из телячьей кожи тянула на пуд с лишним. По желтому серебристая вязь букв "Зеркало деяний. От прошлых эпох до новых времен".

Я раскрыл фолиант наобум, примерно за середину. Слева шел текст, справа иллюстрация. На картинке, в духе руководства по сексу, джентльмен пользовал девицу, загнув оную через балконные перила. Внизу под балконом вальсировали пары. Поразительно! Во времена правления Аюрра VIII процветали нравы свободной любви, и адюльтер считался видом развлечений.