Джон Райт - Последний страж Эвернесса

– Однако они потерпели поражение. Леди-рыцарь сифилиса ударила и пролила кровь, так что у него подогнулась нога. Но он опустился на одно колено и продолжал сражаться.

– Стало быть, он повинен в адюльтере. Теперь я знаю, что это за рыцарь. Он так же повинен в измене – болезни, что заставляет неметь и гнить государство.

– Ваша хворь, милорд. Мы молим вас присоединиться к битве. Из всех напастей, что показывают человечеству его ничтожество, есть ли более грозная, чем великая проказа? Из всех грехов, наказуемых в нашем темном мире, кого терзают больнее, чем предателей?

– Ваши добрые слова смущают меня, я недостоин. И, однако, этот человек должен пасть. Вы сказали, леди-рыцарь ранила его. Если так, то какая-то часть его должна признавать, сколь слабы и жалки все люди, включая и его, и нас. Превратились ли его гордость и высокомерие в мудрость?

– Нет, милорд, удар не был смертельным. Рыцари-кэлпи были отброшены прочь.

– Это послано, чтобы научить нас смирению.

– Действительно.

– Что случилось дальше?

– Великан Суртвитнир бросился на него с пылающими факелами в каждой руке, но был отброшен назад. Сын Света ослеп, волосы полностью сгорели, однако теперь он сражался еще яростнее, чем раньше.

– Суртвитнир отброшен? Возможно, сын Света в своем высокомерии и глупости воображает, будто способен контролировать собственные гнев и страсть.

– Однако великан Бергельмир сбил его на землю.

– А, хорошо! Сын Света возблагодарит нас, ибо Бергельмир научит его, что человек есть существо, состоящее из вины и муки. Что дальше?

– Князья бури спустились с черных небес в мощи и славе, подобные горам смерча, огня и ветра. Все предводители сэлки, и кэлпи, и трое великих – смерть, рок и ненависть – теперь набросились на него разом так плотно, что земля и море скрылись под их бесчисленным войском и от их боевых кличей сотрясались небеса.

– И?

– Милорд, человек рожден страдать. Высокомерие и гордость – худшие из пороков, и поражение научит нас величайшей мудрости.

– Ослепленный, поставленный на колени и с переломанными костями, рыцарь поднялся снова, чтобы отбросить нас?

– Да, господин.

– Ни один кэлпи не пересек стену?

– Ни один. Но и никто из наших союзников. Целые армии и флоты были опрокинуты, потоплены, перебиты. Трое великих отступили, истекая кровью. Даже океанские волны были рассечены, и вода кровоточила.

– Никто? Ни один?

– Ну, милорд, мы думаем, возможно, один детеныш сэлки в суматохе успел проскользнуть через стену. Не хватает также Бергельмира. Возможно, он одолел дамбу.

– Один детеныш сэлки?

– И, возможно, Бергельмир. Либо так, либо его тело отброшено так далеко, что приземлилось вне нашего поля зрения.

– Как мог один человек столько совершить?

– Возможно, милорд, сын Света обманут и все еще верит, что один человек может творить чудеса.

– Бедняга – так заблуждаться!

– Что ж, милорд, мы не лучше него.

– И все же, будь он безгрешен, пребывал бы в Келебрадоне, Звездной цитадели. Если он предатель из старой легенды, его вина может позволить моему оружию ранить его там, где потерпели поражение тысячи. Я отправлюсь и преподам этому сыну Света урок.

– И что мы доложим великому маршалу?

– Правду, ибо правда покажет наше смирение.

– А сэлки?

– А-а. Высокомерие и гордость могут ослепить их, если будет доложено, что один из их числа преуспел там, где добрый и милосердный народ кэлпи потерпел неудачу. Если кто-то совершает благие дела, они должны сохраняться втайне.

– Мудро, мудро! Сэлки поблагодарили бы вас, если им суждено было об этом узнать.

– И я сам выступлю против сына Света. В его доспехах есть один уязвимый участок, ибо они треснули в том месте, где он стал предателем.

Две фигуры в серебряных доспехах после минутной молитвы повернулись и ступили в морские воды, ведя коней в поводу. И там, где они прошли, морская вода обернулась гнилой кровью, и тучи мух и мошкары следовали за ними.

– Х-с-с-т, коллега. Так кто же этот юнга, которого мы протащили в дом? Он из Хизер-Блезер или из Скуле Скерри?

– А! Аха! Ха-ха! Не важно, кто он. Я тебе не скажу. На следующую же ночь он покойник, ободранный и растянутый на просушку, а к полудню уже на вешалке у меня в гардеробе. К тому времени, когда явится Мананнан с какой-нибудь наградой, коллекционером стану я!

– О нет. Мы не должны охотиться друг на друга. Скрытые судьи карают такие преступления смертью!

– А? Говорят, гардеробы скрытых судей набиты плотнее, чем у любого другого. Говорят, что Мананнан хуже всех и в один прекрасный день в его королевстве не останется никого, кроме него одного.

– Кто так говорит?

– А кто говорит, что закон есть закон? Только твои уши говорят тебе так, а их можно обмануть!

– Верно, но я не верю, что ты это говорил.

– Может, и не говорил. Ты знаешь наш закон: всяк невинен, если улики ненадежны. Невинен, как весенний дождь.

Двое некоторое время молчали, глядя на волны. Один сказал:

– Мы живем в холодных и жестоких волнах, у которых вкус человеческих слез. Думаю, моя жена-тюлениха – не та самая женщина, на которой я женился давным-давно. Мои детеныши выросли, и некоторые превратились в незнакомцев, а то и во врагов. И все долгие годы, что я провел в море, волны никогда не находили покоя, никогда не находили формы, которая бы их удовлетворила. Вечно вздымаются и опадают они, рушатся и встают снова, зыбкие и ненадежные, и не на что опереться среди них. Что, если кэлпи обманут нас в том, что нам положено по праву? Мы не можем быть уверены – по-настоящему уверены, я хочу сказать, – что они собираются так поступить или что вещи есть то, чем они кажутся.

– Откуда такая меланхолия, коллега? Дело, как я догадываюсь, в женщине.

– И ты прав. Я увидел ее издалека в окнах библиотеки, освещенную светом серебряным, как полуночное море, эльфийской лампы, – красивую, словно русалка, с волосами черными, как тюленья шкура, и глаза ее мерцали весельем! Она волшебно прекрасна, парень, и я поклялся, что она будет моей! Я переберусь через стену, как только рыцарь проказы прогонит Светозарного.

– Я донесу на тебя Мананнану, если ты так сделаешь. Видишь ли, я теперь знаю, кто ты: ты капитан Эгей из Атлантиды.

– Нет. Это ты. Я – сам Мананнан. Отойди, или я сотку ожерелье из твоей красной крови своими белыми зубами.

– Я не стану связываться с вами, господин, но я накладываю на вас такой гейс: вы не двигаетесь, пока я пою вам песню. Если вы нарушите мой гейс, милорд, я опозорю ваше имя от Исландии до мыса Бурь.

– Я не связываюсь с поэтами, парень. Пой свою песню.