Макс Фрай - ПрозаК

Город замер. Внизу был вокзал. Трамваи. Тысячи пассажиров с детьми в ужасе смотрели, как на них медленно летят обломки самолета.

Но обломки “Максима Горького” не достигли земли.

Они исчезли в воздухе, растворились: ни тел, ни следов катастрофы — будто самолет на глазах у всей Москвы перешел в какие-то другие миры.

На Новодевичьем кладбище под могильной плитой, на которой золотыми буквами перечислены восемь членов экипажа и восемьдесят пассажиров “Максима Горького”, в том числе и наш дядя Ваня Поставнин, нет никого.

Это просто мемориальная плита.

Специалисты утверждают, что по всем параметрам такой самолет не мог взлететь. Это какой-то нонсенс. Не летают такие самолеты. И приводят доказательства: когда авиаконструкторы решили повторить подобную конструкцию и соорудили точно такой же восьмимоторник “Илья Муромец”, он даже и не подумал взлететь без дяди Вани. “Илью Муромца” потом разобрали, и в том году Центральный Авиационный институт города Жуковского получил первое место по сбору металлолома.

А тетя Шура осталась с Таней без всяких средств к существованию. Хотя Таня некоторое время работала в Театре Советской Армии — она все же выучилась на артистку, и у нее там была одна второстепенная роль без слов.

Она выходила на сцену, в нее стреляли, и она падала.

Степан Степанович Гудков был приглашен ею на спектакль, увидел Таню Поставнину в этой роли и был восхищен.

— Если б ты видела, как она упала! — рассказывал он Матильде. — Танька — великая актриса!

Но дальше этого падения дело у нее не пошло, после войны они продали московскую квартиру и окончательно переехали в Кратово. Таня стала работать учительницей в сельской школе. А тетя Шура Поставнина разводила цветы.

Цветов у них было полно, много роз и сирени. Розы выращивались под баночками, а сирень буйно расцветала весной — белая, махровая, лиловая, розовая и голубая, она аж полыхала за забором.

Тетя Шура постоянно занималась садом, а дом забросила совершенно. У них были кучи барахла, все это валялось и ветшало, никогда они не подметали, просто утопали в пыли и грязи. Ни посуду не мыли, ни окна, да и сами они — Таня с тетей Шурой — не мылись никогда.

Таня вышла замуж, родился мальчик Алеша. Но Танин муж очень скоро от них убежал. А мальчик рос, и вскоре выяснилось, что он гений. С шести месяцев этот Алеша читал научные журналы и рассуждал на философские темы, хотя он тоже никогда не мылся, с утра до вечера лежал в кровати, даже когда вырос и стал молодым человеком, и никто ему не стриг ногти.

Однако вся их семья была сторонником здорового питания. Поэтому они в огромном количестве поедали зеленый лук. Таня нарезала огромные тарелки лука, поливала маслом — в день они обязательно съедали по тарелке лука. У них ничего не было, кроме сирени, роз и лука.

Поставнины очень редко выходили из дома. Тетя Шура собирала на макушке седые волосы в пучок, носила шапку с отворотами, закрывающими уши, какую-то длинную рубаху по щиколотку и галоши на босу ногу.

Все думали, что она сумасшедшая, в такой тетя Шура жила грязи.

Она ходила по помойкам, набирала старую обувь, пустые банки, половики, разную дохлятину и сжигала все это на костре. Отвратительный запах сжигаемого мусора распространялся в поселке Старых Большевиков. Жители страдали от этой вони, писали жалобы в поссовет и всячески хотели выжить ее из поселка.

Только мой дед Степан не давал тетю Шуру в обиду, разъясняя всем и каждому, что тетя Шура Поставнина — не сумасшедшая, а великий аскет, причем очень высокого уровня, у которого покончено со всеми жизненными правилами.

— Это высочайшая дисциплина без какой-либо внешней дисциплины вообще! — заявил Степан на собрании в поссовете. — Для йога этой ступени нет никаких правил, касающихся еды, сна, чистоты, для них нет разницы между водой в грязной канаве и священной водой из Москва-реки, между чисто вегетарианской пищей и разложившейся плотью мертвых животных. Они находятся за пределами понятий “добра” и “зла” и даже могут съесть свои испражнения.

Спустя пару дней после собрания, будто в подтверждение слов Степана, тетя Шура нашла дохлую собаку и бросила ее тушу в свой костер. Тогда все недовольные ее поведением собрались вокруг костра, взяли палки, стали разбрасывать мусор и требовать, чтобы она прекратила свой шабаш.

В ответ тетя Шура вытащила из костра тушу мертвой собаки и стала ее есть.

Нескольких человек вырвало, и они убежали прочь. Однако другие, настроенные более решительно, остались на месте.

Неожиданно тетя Шура встала и протянула ногу дохлой собаки Матильде, которая с авоськой отправилась в булочную и совершенно случайно проходила мимо. Не думая, Матильда приняла эту ногу, а тетя Шура убежала. Народ молча наблюдал за происходящим. Когда тетя Шура скрылась из виду, все увидели, что нога дохлой собаки превратилась в изюм и миндаль. Тут ее соседям стало понятно, что тетя Шура и в самом деле величайшая святая.

Кроме того, она исцеляла больных.

Где бы она ни появлялась, люди сразу начинали следовать за ней, ибо ее внутренняя чистота и сверхъестественные силы все вокруг наполняли жизнью и свежестью, хотя она вела прежний, полностью антисанитарный образ жизни.

Когда люди собирались вокруг тети Шуры, сразу начинались песнопения, пели “Вихри враждебные”, “Каховку”, “Прощание славянки”, разные другие революционные песни, а затем возвращались домой, наполненные счастьем и спокойствием.

Когда она умерла, жители поселка Старых Большевиков нашли ее сидящей в глубоком самадхи на речных камнях у самого берега. Душа тети Шуры безмолвно исчезла в сверкающей безмятежности полудня, вернувшись в Чистую Землю, где ее верно ждал дядя Ваня Поставнин.

А что стало с Таней и Алешей — никто не знает. Со временем они вообще прекратили выходить из дома. Розы в саду завяли. Вечерами оконный свет еще пробивался сквозь заросли дикого винограда, а потом и вовсе погас. То ли лампочка перегорела, то ли густо пошел за окнами расти хмель и плющ, короче, дом этих двух отшельников так и зарос тропическими лианами, а также бушующей подмосковными вёснами сиренью.

А вот вам еще одна интересная новелла о неожиданном просветлении, события которой начали разворачиваться прямо перед Великой Отечественной войной. Тогда подобные черные “воронки” черными ночами подъезжали не только к дверям таких отвязанных личностей, обучавших своих сограждан буддизму Чистой Земли, как мой дедушка Степан Гудков, но и к самым обычным, ничем не примечательным жителям Подмосковья.

Тут перед вашими глазами пройдут несколько почтенных и уважаемых фигур, не состоявших со мною в кровном родстве, однако они были близкими соседями Степана и Матильды Ивановны по даче в Кратово, поэтому нити судеб этих людей сами собой вплетаются в узор моего повествования.