Стэн Николс - Магия цвета крови

— Обвиняемому дозволено высказаться в свою защиту, — заявил судья.

Кинзел поднял на судью взгляд.

— Какой смысл?

— Никто не должен сомневаться в том, что закон соблюден, как подобает. Я не допущу, чтобы говорили, будто обвиняемый в моем суде не получил возможности изложить свое видение дела.

— Господин судья, можете не сомневаться, люди уже это говорят. Разница между мной и остальными здесь присутствующими в том, что я считаю — мои сограждане достаточно умны, чтобы решать, где истинная справедливость, а где обман. И я верю от всей души, что подлинная справедливость — право, данное по рождению каждому мужчине и каждой женщине, как бы ни складывалась их жизнь и какие бы надежды и чаяния, но мнению своих правителей, они ни питали. Я не ожидал честного судебного разбирательства и потому не чувствую себя разочарованным.

— Достойная речь, хотя вряд ли можно рассчитывать с ее помощью завоевать симпатию суда. Писец удалит эту часть протокольных записей, заменив ее упоминанием о том, что обвиняемый отказался от возможности высказаться в свою защиту.

Писец коротко поклонился и принялся вымарывать только что написанное.

— Не вижу необходимости удаляться, чтобы обдумать представленные доказательства, — продолжал судья. — Ситуация кажется предельно ясной. Тем не менее, поскольку отсутствуют прямые доказательства вашего непосредственного участия в совершении насильственных действий, я считаю возможным проявить определенную снисходительность.

В душе Кинзела вспыхнула крошечная искра надежды.

— И все же обвинения очень серьезны, и судья всегда должен помнить, что назначенное им наказание должно воздействовать на других как средство устрашения. Кинзел Руканис, я считаю, что вы виновны по всем предъявленным вам пунктам обвинения. Властью, данной мне конституцией империи Гэт Тампур и ее протекторатов, приговариваю вас к пожизненному заключению с отбыванием срока в качестве гребца галеры. И, может, боги будут милосердны к вам за то зло, которое вы совершили.

Надежда оказалась ложной. Пожизненное рабство на галере равносильно смертному приговору. Единственная разница состоит в том, что гребец на галере умирает дольше и мучительней, чем тот, чью жизнь оборвалась на виселице или плахе.

— Приговор должен быть приведен в исполнение немедленно. Увести пленника.

Когда Кинзела тащили из зала заседаний, он, проходя мимо паладинов и Лаффона, заметил, что все трое пребывали в отличном расположении духа.

21

— Мы чертовски рискуем, — прошептал Кэлдасон.

— Ради Тан я готова рисковать, — ответила Серра. — Скорее всего, это для нее последняя возможность хотя бы мельком увидеть его.

Вдоль улицы стояли люди. Не в шесть рядов, как в случае проезда какого-нибудь выдающегося сановника или в праздничный день, и все же толпа была достаточно велика, чтобы те, кто не хотел привлекать к себе внимания, могли затеряться в ней.

Рит и Серра кутались в плащи с опущенными капюшонами, Таналвах и Куч тоже оделись в неброскую одежду. Вокруг, смешавшись с толпой, находились еще примерно два десятка людей из Сопротивления, добровольно вызвавшихся выступить в роли телохранителей — если возникнет такая необходимость.

— Теперь, наверно, уже скоро, — заметила Серра. — Но я все никак не пойму, почему мы решили не устраивать засаду.

— Оглянись и увидишь: здесь полным-полно не только солдат и ополченцев. Спорю, среди горожан множество переодетых агентов. И, хорошо представляя себе их методы, рискну предположить, что в фургоне с Кинзелом сидит кто-то, готовый при первых признаках беспокойства перерезать ему горло.

— Эти ублюдки способны и на такое, правда? Я испытываю ужасное чувство беспомощности, Рит.

— Таналвах сейчас очень трудно. Может, тебе стоит пойти к ней.

— Да, у меня только что мелькнула та же мысль. Я пришлю сюда Куча.

Кэлдасон кивнул, и Серра направилась к подруге. Остановившись рядом, она сказала одними губами:

— Куч, ступай к Риту.

— Зачем, Серра? Я и тут...

— Куч!

— Ох! Ладно. Увидимся позже, Таналвах. — Женщина мягко улыбнулась ему, и парнишка растворился в толпе.

— Глупо, конечно, спрашивать об этом, Тан, но как ты?

— В это трудно поверить, но я как бы перешагнула за грань ярости, отчаяния и всего такого... Внутри меня словно все заледенело.

— Может, это была и не такая уж разумная идея — прийти сюда.

— Нет-нет, я хочу быть здесь. Я должна. Ты понимаешь меня, правда? Ты ведь не уведешь меня отсюда?

— Конечно нет. Ради чего, по-твоему, мы все здесь собрались?

— Знаешь, я ужасно горжусь Кинзелом.

— Естественно. Я тебя понимаю.

— В смысле, я в особенности горжусь тем, что он не сломался под... пытками.

Чувствовалось, как Таналвах трудно далось произнести последнее слово.

— Нам точно неизвестно, пытали его или нет, Тан.

— Пожалуйста, Серра; я не настолько наивна. Хорошо, что ты пытаешься оградить меня, но я знаю, на что способны эти люди. Я достаточно много сталкивалась с ними, когда была шлюхой в Ринтарахе.

— Прости.

— Это очень важно — что Кинзел не назвал никаких имен. Что никто не пострадал по его вине.

— Он очень мужественный человек.

— Да. Но не все верили в это, правда? Кое-кто говорил, что он не выдержит и поставит под удар множество людей.

— Так считали далеко не все.

— Возможно. Однако некоторые опасались этого так сильно, что даже возникла идея убить Кинзел а, чтобы заткнуть ему рот.

— О-о! Ты, значит, знала об этом?

Серре как-то не пришло в голову спросить откуда.

— Да. И мне кажется, я догадываюсь, кто предложил. Мне было ужасно больно, когда я услышала об этом. Но я не упрекаю его.

— Очень великодушно с твоей стороны.

— Это ведь сродни тому, что говорил Кинзел: нужно думать о максимальном благе для максимального количества людей. Он так часто повторял это, что я начала думать, будто наша маленькая семья не является частью этого максимального количества людей. Он прежде всего заботился о других, а уж потом о себе и, возможно, о тех, кто ему близок.

— Тан...

— Нет. Он такой, какой есть, и в этом одна из причин, почему я люблю его.

— Я уверена... Я знаю, что он любил тебя и детей больше всего на свете.

— Да. И в этом я нахожу утешение. Но, знаешь, у меня такое чувство, что все закончится хорошо.

— Правда?

— Правда. Я верю, что придет время, когда мы будем вспоминать сегодняшние ужасные события просто как дурной сон. И снова будем вместе.

— Тан, не стоит рассчитывать на чудо. Жизнь не похожа на сказки и любовные баллады.

— Так будет. Я думаю, люди заслуживают счастья.