Джон Барнс - Вино богов

Но старик Эврипид с колен не поднялся. Он горько вздохнул — так горько, что, как утверждают очевидцы, даже Кособокий поежился.

— Милорд, — сказал разведчик, — это еще только предисловие. Я пробирался обратно, а снег в горах в этом году начал таять рано, так вот: они шли за мной по пятам. Порой я попадал в западню между разведчиками Вальдо и его войском. Они идут, милорд, уж три недели, не меньше, как идут — вооружены до зубов и в полной боевой готовности.

Седрик побледнел и кивнул сэру Джону Слитгиз-зарду. Тот выбежал из зала, поднялся на башню и ударил в набат, выбив сигнал, означавший нападение врагов на Королевство, чтобы в городе знали, что этой весной предстоит самая настоящая война и что к ней надо готовиться. Затем Седрик обернулся к Эврипиду и вознамерился водрузить орден, подвешенный на шелковой ленте, ему на грудь.

— Милорд, — покачал головой Эврипид, — не надо. Все, что я вам раньше сказал, я сказал только для того, чтобы вы поверили тому, о чем я скажу сейчас.

Все собравшиеся затаили дыхание.

— Крепость в Айсотском ущелье пала, тамошний арсенал — в руках Вальдо, все павшие превращены в бессмертных, и теперь они заодно с узурпатором. Теперь его войско в нескольких днях пути отсюда. Слишком поздно я принес вам эту весть и подвел вас.

Глава 4

ЧЕРНАЯ ВОЛНА

Еще до того, как этим чудесным весенним вечером закатилось солнце, в город успели прийти самые резвые из беженцев. В связи с тем, что гоблины могли захватить в плен огромные толпы новых беженцев, которые пришли бы к стенам столицы за ночь, король Бонифаций распорядился держать западные ворота открытыми всю ночь. С десяток надежнейших колдуний и две сотни стражников не сомкнули глаз до зари, проверяя каждого, кто входил в ворота.

Приблизительно каждого девятого приходилось сжигать на костре, а некоторые погибали, как только к ним прикасались веткой осины или пучком чеснока. Порой враги проявляли чудеса изворотливости: отыскивали какое-нибудь измученное долгой дорогой семейство, превращали в бессмертных старенькую бабусю или маленького мальчика, а к остальным не прикасались. Время от времени у ворот вспыхивали драки, и к утру в лазарете рыдало несколько связанных пострадавших солдат. Один прирезал как бы невинных людей, поднявших панику из-за того, что им примерещились какие-то тени, другой вырвал бессмертного младенца из обуглившихся рук погибшей матери, понятия не имея о том, что дитя бессмертно. Все эти солдаты стали жертвами нечисти, прячущейся среди беженцев.

Родерик, опытнейший из гвардейцев, — и тот чуть не помер со страха, пытаясь спасти двоих маленьких девчушек. Они упали в сточную канаву и, протягивая к нему ручонки, просили спасти их. Но только он к ним наклонился, они как бросятся на него! На счастье, он успел коснуться обеих жезлом, на который были наложены охранные заклинания, а потом разрубил топором. Вне себя от ужаса и отвращения, Родерик озирался по сторонам и увидел родителей девочек. Те были полумертвы от пережитого кошмара: ведь всего несколько часов назад они, оказывается, схоронили умерших девчушек у дороги до входа в город.

Гвин рассказывала своей внучке, а та впоследствии придворному летописцу, составителю «Хроник», что Родерик не смог уснуть до следующего вечера, хотя на рассвете его сменили на карауле у ворот. Судя по тому, что записано в летописи, мы можем заключить, что Родерик все это время просидел не шевелясь на своем излюбленном стуле, заливаясь слезами, а Гвин гладила его по голове и пела ему песни, которые, как она слышала когда-то, пела Аматусу Психея.

В летописи утверждается, что затем Родерик наконец встал со стула, раздетый, и отправился спать после того, как Гвин додумалась спеть ему «Один — это солнца рассветного луч» — ту самую колыбельную, которую Психея никогда не пела у кроватки Аматуса, пока тот крепко не засыпал. Гвин всегда считала эту колыбельную добрым заклинанием. Самые мудрые ученые мужи в Королевстве всегда в этом сомневались. Можете и сами, если хотите, пропеть эту песенку и увидите, что толку от нее никакого.

Когда взошло солнце, в город хлынули еще более многочисленные толпы беженцев. При свете дня колдуньи могли отдохнуть, и дело пошло быстрее. Гвардейцы же только проверяли поклажу прибывающих, заставляли их выворачивать и переворачивать вверх дном разные вещи. И все же беженцев было такое множество, что очередь за воротами все никак не сокращалась, а наоборот, с каждым часом росла. Те, что еще не успели войти в город, испуганно оглядывались через плечо и смотрели на горизонт: боялись, что враги застигнут их по эту сторону надежных крепостных стен.

Страх нарастал с каждым часом. Хотя значительной части войска Вальдо приходилось днем становиться лагерем, так как свет дня был для нечисти губителен, другая часть армии — живые люди — передвигалась быстро, широким фронтом, сметая все на своем пути. Отрезанные от города лорды забирали, кого могли, к себе в замки, но большинство крестьян, купцов и ремесленников Королевства торопились в столицу, под защиту армии Седрика.

Ближе к вечеру положение вновь изменилось. У большинства беженцев не было при себе никаких пожитков, проверять их скарб нужды не было, и потому люди хлынули в город, словно вышедшая из берегов река.

Однако дневные проволочки дали свой положительный результат: удалось смастерить хоть какие-то навесы и несколько кухонь. Гектарианский посол, рискуя навлечь на себя гнев Вальдо, открыл ворота посольства и разместил там несколько сотен страждущих. Каллиопа без лишнего шума перебралась во дворец и велела своим слугам принять в своем доме как можно больше беженцев. Ее примеру последовали многие домовладельцы, и вскоре королевский замок превратился в гигантскую спальню для городской аристократии.

Все это, вкупе со стараниями властей принять как можно больше людей, лишившихся крова, позволило горожанам на несколько часов забыть о надвигающейся беде. Напряженная работа всех развеселила и приободрила. Седрик даже мысленно записал в дневник (на то, чтобы записать по-настоящему, у него попросту не было времени) о том, как замечательно все они потрудились в тот день. Родерик, вернувшись на свой пост, был приятно порадован дружеской теплотой в отношениях между людьми, которые в мирное время и разговаривать-то друг с дружкой не стали бы, и решил, что неплохо бы включить их в качестве второстепенных персонажей в пьесу «Принц Аматус», действие третье.

Словом, все трудились на славу, стремясь увеличить число обитателей столицы вдвое, и это им удалось. Невзирая на поздний час, подъезжали вереницы повозок с востока с провиантом на случай долгой осады. Всякий, знакомый с кузнечным ремеслом, да и те, что не очень были с ним знакомы, засучив рукава, работали в кузницах и у плавильных печей — готовили оружие к грядущему сражению. Туда и сюда по улицам сновали телеги, груженные бочонками с порохом.