Анастасия Вихарева - Повернуть судьбу вспять

Любка вдруг интуитивно почувствовала — о духах врать нельзя. Это не люди, они не прощают навета. И не будут кормить с ложки ни друга, ни врага — они руководили людьми, забивая иных насмерть.

Мать вдруг вызвала у нее негативное чувство неприязни и раздражения. Понятно, что если мать будет упорствовать в своем невежестве, духи не замедлят позвать отчима и непременно заставят ее открыть ему дверь. «Твое неверие станет нам могилой…» — мысль вертелась на кончике языка и никак не могла сорваться, облачившись в слова. Не могла же она совсем не помнить о себе…

Любка вдруг подумала о том, что если маг принес ее, то мог наложить заклятие и на мать…

— Мам, тебе, наверное, приятно было смотреть, как твой сожитель выгонял меня жить в стайку? — с обидой сказала Любка, настроение у нее упало. — Ты так быстро забыла, как к нам пришел этот дом… Ну пускай, я придумала, а как ты объяснишь, что мы столько раз были на волосок от смерти и выжили? Однажды они могут не простить…

— Кто? — мать тоже рассердилась.

— Духи, — бросила Любка, отворачиваясь.

Мать с минуту молчала, пережевывая пирог с квашеной капустой. Но Любка заметила, что она не откусила, после того, как проглотила, а сидит и не двигается.

— Ну ладно я, понимаю, не от хорошей жизни придумываешь, мне самой иногда лезет всякая чертовщина… Но другие-то не поймут! — она отложила пирог и отодвинула кружку с чаем. — Это ж надо так нафантазировать! — удивленно произнесла она, не обращаясь на этот раз к Любке, уставившись в пространство. — Только фантазии, Любка, нас не накормят, к жизни себя надо готовить.

— А конфеты? — смягчилась Любка. — Волшебники, но можно сказать духи… Что-то общее между ними есть.

— Стащила у кого-то, как теперь людям в глаза смотреть? — снова рассердилась мать, выходя из задумчивости и хлопнув ладонью по столу. Теперь она смотрела на Любку и видела в ней преступный элемент.

Любка от досады готова была взорваться. Мать была уверена, что конфеты ворованные, — забрала все до одной и начала у всех спрашивать, кому такие давали. У Тани спросила, у соседки, у Инги, когда та пришла с мешком вещей для Николки. А потом спрятала, мучая подозрениями ее и угрызениями совести себя.

Когда она хоть что-то у кого-то взяла?!

Не было такого, но мать ей не верила.

Сначала Любка даже испугалась, а вдруг кто-нибудь возьмет да скажет: «ну да, мои!» — и мать отдала бы, как деньги — целую пачку, которую нашла в печке. А могла бы себе взять, а потом сказать, что не видела. Нарочно или по случайности бросила кассирша сберкассы деньги в печь, а только всегда так, у матери никогда ничего не задерживалось. Могла бы сказать, что затопила и не посмотрела.

— А портфель в первом классе я тоже стащила? — разошлась Любка.

— Опять придумывает… — всплеснула мать руками и словно ни о чем таком не говорили, тут же перевела тему: — И зайди в столовую, говорили, газировку привезут, возьми Николке.

Спорить с матерью бесполезно — Любка взяла сумку и вышла, с силой хлопнув дверью.

На улице было морозно и уже взошло солнце. И на мгновение замерла, когда заметила покрытую изморозью и припорошенную снегом рябину, которая в свете солнца, взошедшего красновато-желтым шаром и зависшего над домами с высокими столбами дыма, искрилась миллионом разноцветных искр. Любка потопталась на месте, наслаждаясь сказочной красотой. Запомнить бы, но запоминать такие красивые вещи у нее не получалось, образы словно бы падали на дно глубокого колодца. Слушая хруст снега под ногами, она все еще продолжала мысленно спорить с матерью — и в этом ее разговоре побеждала не мать, а она.

На душе как-то сразу стало легче, дурные мысли вылетели вон.

В конце концов, куда они денутся от нее эти конфеты? А платье можно у Тани попросить, Надя ей привезла много одежды. Конечно, одевать чужое себе дороже — однажды попросила у Вали Иволгиной платье на танцы, а потом весь вечер пришлось краснеть. Валя не перестала повторять всем и каждому, что платье это ее, и что одевала она его всего лишь несколько раз, и рассказывала, откуда она его взяла, и сколько стоит. А еще при всех несколько раз одернула, чтобы не порвала или не запачкала. После того раза Любка чужое носить зареклась крепко-накрепко, уж лучше в школьном платье — но ведь Новый год не каждый день, один вечер можно и потерпеть…

По дороге она зашла на почту, купила открытку со снегирями и надписала для Инги.

На почте было тихо — ни одного человека, оператор и кассир пили чай и со скучающим видом что-то обсуждали, позволив ей перерыть всю коробку с открытками, разглядывая каждую подолгу. Поднялась на второй этаж, внезапно вспомнив, что ее там ждут.

В доме быта, наоборот, толпились клиенты. На новый год заказов было много, последние две недели швеи работали до поздней ночи, а приходили на работу раньше матери, которая топила печи. И теперь народ торопился получить заказ до обеда, пока дом быта не закрылся. Швеи тоже люди, объявление висло на дверях и внизу. Постояла у открытого шкафа с множеством готовых нарядов, перебирая их в руках, дожидаясь, пока ее заметят.

Сама шить Любка не умела, и у матери так красиво не получалось. В доме быта одежду шили по журналам, а материал заведующая, она же закройщица, совсем молоденькая, наверное, лишь на год или два старше Сережи, привозила из города. Иногда материал приносили с собой — тогда платья получались еще красивее. Как это, от которого Любка не могла оторвать глаз. Черная основа, а поверх красные тюльпаны и желтые языки пламени по низу. А рядом костюм и белый полушубок…

Любка задумалась, представляя себя в брюках из серебристо-серого материала и в полушубке из козы на молнии, у которого был капюшон. Дороговато, но оно того стоило, такие наряды в магазине не продавались.

И тут же вздрогнула.

— Кыш, не мешайся под ногами, — выгнала ее заведующая, забрав и черное с тюльпанами платье, и полушубок, и брюки. — Не до тебя, иди отсюда…

Любка оглянулась и вздрогнула… Сильно пожалев, что вообще сюда пришла.

За нею стояла Нинка и ее мать. А на стуле сидел тот самый десятиклассник, Мишка Яшин, который с интересом рассматривал Нинку и ее наряды, которые теперь она держала в руках. Он взглянул на Любку лишь краем глаза.

Любка покраснела до кончиков ушей, вылетев из дома быта пулей…

На улице она остановилась. Лицо и уши у нее горели, будто на нее плеснули серной кислоты, сразу стало жарко. И надо же было так попасть, чтобы ее выгнали ни в какой другой день, а именно в тот момент, когда сидел он и Нинка со своей подлой матерью… А она-то, она-то! Зачем натянула на себя двое штанов и пришила черную пуговицу на синее пальто, которая со светло голубыми пуговицами смотрелась, как позор, который она только что испытала на себе?!