Игорь Федорцов - Камень, брошенный богом

Посетитель ушел, оставив меня в задумчивости. Не пора ли собирать манатки? И огородами, огородами… Способ простой и действенный, и напрашивающийся с самого начала. А то лихие казаки-разбойники запросто могут угодить с карнавала на аутодафе.

Я позвонил в колокольчик. Для ясности ума и твердости решений требовалось усугубить спиртным. Расторопный слуга живо приволок бутылку мадеры и бокал. Первая скатилась внутрь медленно и нехотя, вторая весело и скоро, третья рухнула орлом с небес. В башке тепло замутилось от хмеля, а душа тихонько заныла потаенными желаниями.

Встав с присиженного и пригретого места, я прошелся вдоль стеллажей с книгами. Как герою мне хотелось довершить намеченные славные дела: переспать с маркизой, выиграть войну, возвести Маршалси в капитанство и не ударить лицом в грязь перед работодателем. Как обыватель, я отчаянно трусил и терялся, и хотел одного, как-нибудь добраться до Ожена и расквитаться с долгом.

Я тяжело вдохнул воздух, словно старался унюхать запах грядущего. Не попахивает ли оно пролитой кровушкой. Особливо моей. Ничего определенного. Пыль, бумага и чесночный выхлоп, оставшийся от Хедерлейна.

Что ж делать то?! А?!

Непроизвольно приглядел книгу пообъемней и снял ее с полки. Кладезь мудрости в толстой корке из телячьей кожи тянула на пуд с лишним. По желтому серебристая вязь букв "Зеркало деяний. От прошлых эпох до новых времен".

Я раскрыл фолиант наобум, примерно за середину. Слева шел текст, справа иллюстрация. На картинке, в духе руководства по сексу, джентльмен пользовал девицу, загнув оную через балконные перила. Внизу под балконом вальсировали пары. Поразительно! Во времена правления Аюрра VIII процветали нравы свободной любви, и адюльтер считался видом развлечений.

— Не плохо бы побывать в Хейме. Может нынешнее поколение не растеряло славных традиций предков.

Я еще раз глянул на иллюстрацию в книге, не к месту представив ветреницу Фортуну, в набедренной повязке и бусах. На повязке вышиты буквы "Для героя". Кто не рискует… А ради чего? Кто ж знает… Если найти тому объяснения все Горынычи были бы живы-здоровы, а все Василисы томились по болотным кочкам.

— Делать нечего, — отбросил я сомнения, — портвейн он оспорил…*

Можно конечно и "огородами", но так уж получилось, слишком многие поставили на меня в этой драке. Каков бы ни был я боец, а покинуть строй не могу. Уже не могу. В эти мгновения даже моя подмена показалась ложью во благо. Протянуть умирающему руку… Сказать последнее прости… Чего настоящий Гонзаго никогда бы не сделал.

Я сунул книгу на законное место, вернулся к столу, допил мадеру, нацепил перевязь с мечом и дагассой.

— Время Че! — объявил я открытие боевых действий и позвонил в колокольчик.

Вошел слуга.

— Сию минуту выезжаем в Капагон, к Его Сиятельству графу Гонзаго.

— Прикажите подать большую карету?[42] — озаботился моими удобствами верный слуга.

Шут его знает, какую карету подают, когда в путь отправляется всё святое семейство.

— Давай малую выездную, — брякнул я ему в пику. — И обойдемся без обоза.

— Вам понадобится прислуга, Ваше Сиятельство? — никак не отставал предусмотрительный служитель графского быта.

— Мне нет! — отказался я от услуг денщика, но вспомнив про жен и про спутниц, высказал пожелание. — Одна служанка для графини Гонзаго и маркизы Дю Лоак.

— Прикажите ей ехать верхом?

Определенно опекун в ливреи доканывал меня своим служебным рвением.

— На козлах место достаточно! — указал я плацкарт для командируемой в дорогу. Во избежание дальнейших уточнений приказал. — Ступай! И распорядись насчет охраны! Да! И поставь в известность лейтенанта Маршалси.

Шлагбаумообразно поклонившись, слуга ринулся исполнять распоряжения. Покинув библиотеку, я направил свои стопы в покои Эберж. Ссора ссорой, а выпускать деятельную барышню надолго из вида себе дороже.

На момент моего прихода, Эберж писала за изящным секретером.

— Что привез тебе гонец? — со злым ехидством спросила Бона.

— Приглашение, — ответил я, усаживаясь на пуфик к столику с фруктами.

Бона закончила писать, сложила бумагу в треугольник и, накапав расплавленного воска запечатала.

— Можешь уезжать. Я не поеду, — отказалась Эберж. Наивная! Она восприняла мое посещение как поиски примирения. Сеньора любовница и не догадывалась, что я вышел на тропу войны.

— Старик при смерти, — поделился я дурной вестью с графской пассией.

— Как тебя понимать? — насторожилась Бона, услышав мои слова. Она страждала спустить шкуру с Гонзаго, но обстоятельства… В ее глазах отразилась работа внутреннего арифмометра. С кончиной старого графа, Гонзаго становился не просто толстым кошельком, а денежным мешком, предоставленным в её свободное личное пользование. Ставка в ее борьбе за безбедную жизнь возрастала многократно.

— Как понимать? Буквально. Старик плох и молит о последней встрече, — под вопросительно-испытующим взглядом Боны, по мне аж мурашки забегали, я поднялся с пуфика. — Так ты едешь? — переспросил я Эберж, давая понять, упрашивать не стану.

— Только переоденусь в дорожное платье, — попросила Эберж маленькую отсрочку.

— Все равно поторопись, — подогнал я ее и уже в дверях попросил. — Окажи любезность, не бери своих псов.

С этим я оставил прелестную стерву менять подвязки и вышел из комнат.

Урчавший от голода желудок сам направил ноги на кухню. Время близилось к обеду, и жрать хотелось неимоверно. Ничего ни объясняя крайне изумленной поварихе, перекусил по-походному, похватав на ходу колбасы и сыра, плюс черпак собачьего варева из медного котла и огромное краснобокое яблоко на десерт.

Обкусывая сочный фрукт, боковым коридором попал вестибюль. Сунув огрызок за забрало пустотелых лат, через двери вышел на лестницу. Резво сбежав по ступенькам, поприветствовал кортеж охраны: хмурого Альвара и пятерых рейтар. Провожающих в дальний путь набралось не много, один Маршалси.

— Постараюсь обернуться как можно быстро. Будь осторожен. И не позволяй мальчишке пить! — наказал я новоиспеченному лейтенанту, поднимаясь на подножку кареты? Объемом в половину, столыпина".

— Трезвый он не выпускает из рук своей брынькалки, — отшутился Маршалси. — А у меня есть полномочия вешать возмутителей спокойствия.

— Тогда займи его делом. Назначь своим ординарцем, — порекомендовал я из сочувствия к идальго. Долго выносить душераздирающие напевы нашего юного шансонье не смогли бы и ангелы.

Прощальный взмах рукой и слуга закрыл дверцу экипажа. В бархатном мягком чреве меня заждались. Я плюхнулся на сиденье пообок Валери, спиной к движению. Напротив разместились Югоне и Бона.