Марк Лоуренс - Император Терний

Шесть голов в золоченых шлемах повернулись обратно, и я прошел посередине.

Нежить захватила город, захватила нас всех, хотя многие еще не знали об этом. Возможно, огонь мог ослабить ее хватку и очистить воздух. Готтеринг был словно заклинание, словно огромная руна, сложенная из кусков человеческих тел. Магия крови.

Когда бревна были свалены на груду человеческих кож, я вынул из ножен Гога. Клинок блеснул на зимнем солнце, и можно было подумать, что на лезвии пляшет пламя. Я коснулся им дров.

— Гори!

И пламя действительно взвилось, танцуя на острие.

Куча загорелась быстро, пламя, подпитываемое маслом и спиртом, вонзило горячие зубы в древесину. Почти тут же сквозь дым донесся запах горелой плоти. Воспоминания унесли меня в Логово, где я бродил меж обгорелых тел, отыскивая Игана из Арроу. И мгновение спустя — другое воспоминание: крики тех, кого пламя оставило в живых. Только это не было воспоминанием.

— Что?

Я наклонил голову и прислушался. Кто-то причитал высоким голосом.

Капитан Харран ворвался на площадь верхом на коне.

— Это из той рощи на холмах, на западе, — Пустой Лес.

В трех сотнях метров от Готтеринга был другой остров, заваленный буреломом.

Милосердие нежити, сказал Гомст, в том, что в конце концов она дает тебе умереть.

Но не сейчас.

Люди Готтеринга были еще живы. Все еще чувствовали. Где-то в лесу почти две сотни горожан, освежеванные, без пальцев, глаз и зубов, выли, когда я жег их кожи.

— Йорг! — крик, почти вопль.

Катрин стояла в дверях, бледная, каштановые кудри растрепались.

Я подбежал с мечом в руке и оттолкнул ее.

— Оно… оно было сильнее. Я не могла его остановить, — сказала Катрин у меня за спиной.

Миана лежала перед камином, в котором потрескивали дрова, на большом кресле, многослойные юбки были задраны. Ее руки и ноги скрючило от боли. Блики огня плясали на туго натянутой коже живота. На красной плоти, скрывающей моего ребенка, виднелся белый отпечаток трехпалой руки.

— Миана? — Я подошел ближе и сунул Гога обратно в ножны. — Миана?

Что-то холодное коснулось моей груди. Возможно, та же трехпалая рука. Не понимаю поэтов с их цветистой манерой выражаться, но в тот миг мое сердце и правда застыло, обратившись в тяжелую сжатую рану при виде всего этого. Я зашатался от боли. Слабость наслала на меня нежить, это точно.

— Миана?

Она посмотрела на меня невидящими глазами.

Я обогнул дверь и едва не сбил с ног Катрин.

— Ты уходишь?

— Да.

— Ты ей нужен. — Гнев. Разочарование. — Здесь.

— Нежить тянется к ней и к моему сыну, — сказал я. — Но где бы ни была эта нежить, здесь ее нет.

Я оставил ее, оставил Миану, оставил гостиницу. Я поспешил мимо костра, в котором пузырились и таяли кожи и дымящийся жир стекал на мостовую.

Братья следовали за мной по пятам, я забежал за угол пекарни, туда, где было видно далеко на запад над ясными водами — где среди деревьев меня ждал враг. Я подождал, заставляя себя не двигаться, считая удары сердца, стараясь, чтобы ко мне вернулась ясность ума. Мгновения утекали, а я лишь слышал далекий вой и видел темные отражения ветвей, тянущиеся к Готтерингу.

— Поверхности и отражения, Макин, — сказал я. — Миры, разделенные такими тонкими границами, невидимые, непостижимо глубокие.

— Простите, сир?

Макину было явно важнее соблюсти формальность, чем понять, о чем это я.

Каждая частица меня взывала к действию. Моя жена лежала в муках, заклейменная, чужая мне, тюрьма для моего сына. Моего сына!

Отец сказал бы мне: «Найди себе новую жену». Пригвозди обоих, мать и дитя, к полу единым ударом меча и езжай дальше. Пусть нежить подавится. И я бы сделал так, если бы не оставалось лучшего выбора. Я сказал себе, что сделаю это.

Я замер, пальцы дрожали.

— Подумайте только, лорд Макин. Добрый епископ говорит мне, что здесь по крайней мере семь нежитей, возможно, больше. И мы знаем, что они впервые напали на Аттар. Может, они атакуют и другие подступы к Вьене? Распределились? Кажется, если бы их было много и они не сомневались в победе над солдатами, а не горожанами, они бы напали на нас прошлой ночью. Ну, или они играют с нами, как кошка с мышью. Я бы сначала разузнал о новом противнике, прежде чем столкнуться с ним впервые, и этот шанс надо не упустить, не нужно бежать от него прочь в ужасе, — сказал я.

Оно хотело, чтобы мы бежали. Все это было завязано на страхе. Оно хотело, чтобы Миану запихнули в карету и полтысячи гвардейцев ускакало по дороге в Гонт.

— А если это игра в кошки-мышки? — спросил Макин.

Я улыбнулся.

— Тогда есть ли у мышки лучший шанс убить кошку?

Я достал Гога, и пламя, вспыхнувшее на клинке, заставило побледнеть все огни. Я направился к черным деревьям и слабеющим воплям Готтеринга, шагая по темным водам, сопровождаемый братьями. И я шел, а не бежал, хотя во мне горел огонь не менее яростный, чем на клинке, потому что поверхности отделяют известное от неизвестного, и хотя я мог идти там, где не смеют ступать ангелы, все же старался не бросаться вперед, как дурак.

25

При наводнении всегда стоит один и тот же запах — земли после дождя, но как будто зашедший дальше, с гнильцой. От холода я задержал дыхание, вода поднималась все выше, по мере того как я заходил в нее. Лицо мое горело от жара клинка, отражаясь в темной голодной воде. Отчего-то я подумал о тихих извивах Сейны в городе Крат за мостом Искусств, где каменные столбы выступают из тихих вод, отмечая место для купания. Совсем маленькими мы заходили в воду постепенно, громко вскрикивая. Крики и вдохи, когда река брала нас за сокровенные места ледяными руками — я был рад снова почувствовать это, но молчал.

— Жуть, — сказал у меня за спиной Макин. — Не думаю, что мои яйца отойдут раньше, чем через месяц.

— Зачем мы вообще пошли? — Это уже Райк.

Я оглянулся через плечо на Горгота, почти раздетого, несмотря на холод, — он гнал перед собой волну. Красный Кент держал над водой топорик и меч, Макин ухмылялся, Райк совсем скис, Мартен хмурился, полный решимости, на щите у него были черные шпили сгоревшего дома на зеленом фоне.

— Зачем? — повторил Райк.

— Потому что оно не хочет этого, — сказал я и двинулся дальше.

Я мысленно напомнил себе, что надо действовать иначе. Если каждый раз, когда враг требует, чтобы ты сел, ты прыгаешь вверх, эта предсказуемость становится кольцом у тебя в носу, за которое тебя можно тянуть, когда толкать уже не получается.

— Наслаждайтесь.

Голос Райка прозвучал далеко позади.

Я остановился и повернулся. Райк никогда не принимал всерьез меня как короля. Я, конечно, правил семью странами, где тысячи и тысячи склоняли передо мной колени — добровольно или нет, обычно все же нет, но Райк склонялся только тогда, когда в противном случае ему эти самые колени могли переломать.