Валентин Маслюков - Жертва

— Я сказала нет, — повторила Золотинка. Она глянула на прикрытое занавеской окно, намечая путь к бегству.

— Смело, — молвил Рукосил с невольной дрожью в голосе, и дрожь эта удивила Золотинку. — Смело, — повторил он, коснувшись указательным пальцем виска. Казалось, ему требовалось усилие, чтобы удерживать палец в этом положении. — Ну что же, смелость твоя имеет основания. Я не могу тебя уничтожить, только что породив. Не готов к этому. Я дам тебе время одуматься, потому что… потому что… — голос дрогнул, и он не закончил.

Но Золотинка глянула и прочитала в его глазах:

— …Потому что на сердце моем непостижимая тяжесть и в груди стеснение. — Глаза у него были страдающие.

Потом он поморщился, как от зубной боли, и резко поднялся.

— Провожу тебя на корабль принцессы и по дороге придумаем объяснение для несчастного происшествия со стрижкой. А к разговору мы вернемся, как только у тебя появится, что сказать. Я не тороплюсь и не тороплю тебя. Пока нужно просто выспаться. Просто очухаться, — добавил он с неискренней улыбкой.

Золотинка тоже поднялась. И оказалось, что она встала для того, чтобы очутиться в объятиях Рукосила. Он цепко ее обнял, прижимая к себе всем телом, и сразу осыпал поцелуями — куда пришлось, в ухо, в висок, в шею, потому что Золотинка извивалась. Сопротивление ее стало отчаянным и грубым, как только она осознала, что в действительности происходит. Она отбилась локтями, кулаком, готова была кусаться, впадая в бешенство, и все равно в ужасном, унизительном бессилии не могла одолеть пробужденной мужской силы, тоже яростной… Рукосил оскорбился. Внезапно он отшвырнул девушку, раздувая ноздри.

И кажется, едва удержался от грязного слова.

— Не надо провожать! — воскликнула Золотинка, сверкая глазами. — Я ухожу. Совсем.

Она распахнула оконную занавеску во всю ширь — небо обнажилось светом, берег поплыл, утратил неизменность и пришел в движение. По застылой, еще совсем ночной воде расходящейся полосой тянулась взбитая веслами рябь; мерный, как вздохи, слышался скрип уключин. Над каменистым яром по левому берегу Белой, осиянная солнцем, горела вершина скалы. Утреннее солнце всходило позади гор и потому обращенные к реке увалы и самый плес лежали в нетронутой тени.

Золотинка не мешкала. Одним взглядом схватила она это дивное зрелище и нырнула в оконный проем, перекинувшись животом через опору, так что чародей только-только не получил ногами в лицо. Плюхнулась она на спину довольно неловко, а когда всплыла, обнаружила резную корму насада далеко от себя саженях уже в пятнадцати. Рукосил глядел, высунувшись из окна по пояс.

Снизу по реке выгребал другой корабль, ряды длинных весел широко забирали по сторонам, а намокшая одежда стесняла движения. Нужно было поспешать, чтобы не попасть под весло.

Золотинка выбрала правый берег, здесь более пологий, чем левый, и через малую долю часа выбралась по осклизлым камням на сушу. Отжать одежду можно было в укромном распадке; тут Золотинка дождалась, когда пройдет караван. Потом пробралась на коленях в колючие заросли, растянулась на траве и без единой мысли уснула.

Солнце стояло высоко, когда Золотинка очнулась. Низкий терновник не давал тени, от жаркой духоты разламывалась голова, и Золотинка, потягиваясь, застонала. Но только совсем уж продравши глаза, она осознала, что разбита болезнью. Эти тягучие расслабленные ощущения трудно было объяснить солнечным ударом и жарой. Скорее уж огневица или моровая язва, как описывают их врачебные сочинения. Но чума, откуда ей взяться?

Непривычно жесткий затылок разве что не потрескивал под рукой. Ничего не хотелось, вялость в мыслях, расслабленность в теле. Все ж таки, хоть и не сразу, пришлось сесть и осмотреться. Высоко в небе парили немногим крупнее точки орлы. Если это были Рукосиловы соглядатаи, высоко же они забрались. В кустах шебаршилась и посвистывала всякая мелкая птаха, слишком суетливая и бестолковая, чтобы она заслуживала внимания.

А на реке — Золотинка встала — выгребали вверх по течению сечевики, два струга человек по тридцать. Полуголые, в ярких шапках гребцы. Не слышно было песен и громких разговоров, даже скрип уключин едва различался — сечевики чуяли великокняжеские суда и держались настороже. Берега, похоже, их не особенно занимали, они не ждали ни врагов, ни друзей, и главное, не ждали добычи. В этом глухом краю оседлого населения, считай что, и не было — сечевики не позволяли распахивать землю и потому удерживали свою зыбкую власть на десятки и сотни верст окрест.

По малом времени Золотинка отправилась искать ручей. Широкая ложбина, сплошь заросшая тальником, глубоко вдалась тут в берег и, незаметно поднимаясь, переходила в лесистые нагорья. Ручьи сбегали повсюду, и скоро Золотинка услышала легкое журчание: мелкая быстрая речка струилась между камней.

Перегнувшись с бережка, Золотинка сунула голову в ледяную воду, и как будто бы полегчало. Нужно было бы теперь искать тропу и что-то похожее Золотинка как будто видела. Она вернулась назад, но обнаружила не тропу, а заброшенную дорогу, настоящую мостовую из ровно уложенных камней, между которыми пробилась высокая трава. С боков дорогу теснил кустарник, но идти можно было не дурно.

Справа посверкивала речушка, старый шлях уводил понемногу на плоскогорье, прочь от Белой. В скором времени Золотинка вступила под высокие своды дубравы и еще раз спустилась к воде, чтобы окунуть голову.

Павшие деревья загромождали во многих местах дорогу, но сподручнее было перелазить замшелые стволы или обходить стороной вывороченные корневища, чем искать тропу в непролазной чаще — Золотинка держалась мостовой. Стало совсем тихо, птичий гомон остался на опушке, тесно сомкнутые вершины дубов и кленов скрывали от крылатых соглядатаев. Золотинка не замечала тихого покоя дубравы — нестерпимая головная боль изводила ее, приходилось сжимать виски и останавливаться со стоном, чтобы зажмуриться. Плохо запоминая дорогу, тащилась она в поисках подходящей норы или берлоги, какого никакого убежища, чтобы свалиться там и залечь, как раненый зверь.

…Но никак не могла миновать побелевший скелет поперек дороги. Сквозь глазницы и ребра проросла крапива; можно было различить клочья истлевшей одежды… Серебряная пряжка на изъеденном плесенью ремне. Ржавый нож словно пророс сквозь распадающийся чехол.

Золотинка тупо стала, напрасно пытаясь сообразить, нужно ли испугаться и повернуть назад. Никак не получалось припомнить, чем же руководствуются в таких случаях благоразумные люди. Голова ломила так, что все казалось едино: что возвратиться к реке в лапы к сечевикам, что углубляться и дальше в царство мертвых, где человеческая нога не ступала, наверное, с незапамятным времен… или выбираться на безлесные кручи, чтобы облегчить службу пернатым соглядатаям Рукосила.