Дэвид Эддингс - Сияющая цитадель

— Это была наша вина, Сефрения. Если уж быть точным, то моя. Нельзя с разгона обвинять дэльфов во всех наших промахах.

— Я знала тебя еще мальчишкой, Вэнион, и ни разу на моей памяти ты не совершал подобных промахов. Я видела, как ты находил дорогу кромешной ночью и в метель.

— Я, должно быть, спутал какие-то ориентиры и свернул не туда. — Вэнион поморщился. — Благодарю, что был так вежлив, Халэд, и так терпелив. Этак мы могли бы ехать до самых полярных льдов. Иногда я бываю упрям как осел. Сефрения улыбнулась…

— Я предпочитаю называть тебя целеустремленным, дорогой, — сказала она.

— Но ведь это одно и то же, разве нет?

— Да, но второе звучит приятнее.

— Поставь несколько вех, Халэд, — велел Вэнион оглядевшись. — Веток и сучьев здесь нет, так что насыпь кучки камней и разметь их разноцветными лоскутками. Мы должны точно отметить нынешнее положение солнца, чтобы завтра утром не совершить ту же ошибку.

— Я все сделаю, мой лорд.

— Они вернулись, — сообщил Келтэн, грубо тряхнув Спархока.

— Кто вернулся? — Спархок сел.

— Твои сияющие друзья. Они опять хотят поболтать с тобой.

Спархок поднялся и пошел за другом к краю лагеря.

— Я стоял на страже, — тихо сказал Келтэн, — и тут они возникли, как из пустоты. Рассказы Итайна довольно увлекательны, но в них, видно, есть неточности. Сияющие сияют вовсе не всегда. Они подобрались к мне в темноте и, пока не остановились, не начали светиться.

— Они все так же держатся в отдалении? Келтэн кивнул.

— Близко не подходят. Нам ни за что не застать их врасплох.

На сей раз тумана не было, и ярдах в двадцати от привязанных коней стояли только двое сияющих. Однако странное свечение, которое они источали, все так же размывало их черты.

— Опасность возрастает, Анакха, — прозвучал все тот же гулкий, отдававшийся эхом голос. — Враги твои усердно ищут тебя по всему краю.

— Что-то мы их не видели, приятель.

— Опаснейший враг — тот, который незрим. Враги твои ищут тебя не зрением, но мыслью. Мы молим тебя принять нашу помощь и убежище. Вскоре, быть может, будет уже поздно.

— Мне бы не хотелось оскорбить тебя, приятель, но об этой невидимой опасности мы знаем только от вас, а вы можете и преувеличивать. Ты сказал, что Беллиом направляет меня, а могущество Беллиома безгранично. Я сам уже в этом убедился. Спасибо за хлопоты, но я все же полагаю, что сам смогу позаботиться о себе и своих друзьях. — Он помолчал немного и, повинуясь порыву, напористо продолжил: — Может быть, хватит этой вежливой болтовни? Вы уже признали, что у вас в этом деле свой интерес, так почему бы вам прямо не сказать, что вам нужно и что вы готовы предложить нам взамен? Так, по крайней мере, у нас будет основа для переговоров.

— Твое обаяние просто потрясающе, Спархок, — пробормотал Келтэн.

— Мы обмыслим слова твои, Анакха, — холодно ответил гулкий голос.

— Валяйте. Да, кстати, приятель: прекратите сбивать нас с дороги. Плутовство и обман в самом начале знакомства почему-то не слишком способствуют успешным переговорам.

Сияющий ничего не ответил. Два силуэта отступили в глубину пустыни и исчезли из вида.

— Теперь ты веришь мне, Спархок? — спросила Сефрения, подойдя к рыцарям. — Теперь ты понимаешь, как бесчестны и беспринципны эти твари?

— Скажем так, матушка, я стараюсь оставаться беспристрастным. Впрочем, ты была совершенно права. Можно завязать глаза Вэниону и целый день водить его кругами, а он все равно будет точно указывать на север. — Спархок огляделся. — Все проснулись? Думается мне, нам надо кое-что обсудить.

Они вернулись к своим постелям, устроенным наскоро на жестком гравии.

— Ты ловко поймал их, Спархок, — заметил Бевьер. — То, что наши гости даже не стали отрицать твое высказанное наугад обвинение, говорит, что Сефрения была совершенно права. Это они сбивали нас с пути.

— Но это не значит, что вокруг не бродят киргаи, — возразил Улаф, — а киргаи определенно наши враги. Мы можем не знать, что задумали дэльфы, но прошлой ночью они отогнали от нас киргаев, и мне это нравится.

— А не мог это быть сговор? — предположил Берит.

— Исключено, — ответил Итайн. — Киргаи всегда считали себя венцом творения. Они никогда не согласились бы на сговор, который поставит их в подчиненное положение — пусть даже притворно. Это противно их природе.

— Он прав, — подтвердила Сефрения, — и как ни мало хотелось бы мне признавать это, союз такого рода противен и самой природе дэльфов. Между ними и киргаями не может быть ничего общего. Не знаю, каковы намерения дэльфов, но они стараются исключительно для себя. Они ни за что не стали бы таскать каштаны из огня для кого-то другого.

— Чудесно, — саркастически заметил Телэн, — теперь вместо одного врага у нас целых два.

— О чем тут вообще беспокоиться? — пожал плеча-|ми Келтэн. — Беллиом в один миг перенесет нас к стенам Материона. Почему бы нам просто не удрать и не оставить киргаев и дэльфов выяснять отношения друг с другом без нашего участия?

— Нет, — сказала Сефрения.

— Почему — нет?

— Потому что дэльфы уже сбили нас с пути. Мы же не хотим попасть в Дэльфиус?

— Им не одурачить Беллиом, Сефрения, — возразил Вэнион. — Они могли обмануть меня, но Беллиом — совсем другое дело.

— Не думаю, дорогой, что мы можем на это полагаться. Дэльфам что-то нужно от Спархока, и это «что-то» явно связано с Беллиомом. Не стоит по собственной глупости отдавать их обоих в руки дэльфов. Я понимаю, что это утомительно и опасно, но все же продолжим наш путь обычным порядком. Беллиом путешествует через бескрайнюю пустоту, и, если дэльфам удастся обмануть его, — кто знает, куда нас вынесет из этой пустоты?

— Что такое эклога? — спросил Телэн. Было утро, они ехали на восток — во всяком случае, они надеялись, что едут именно в этом направлении, — и Итайн продолжал свою беспорядочную лекцию о дэльфийской литературе.

— Разновидность примитивной драмы, — ответил он. — Обычно ее сюжетом служит встреча двух пастухов. Они беседуют о философии в стихах, как правило паршивых.

— Я знавал нескольких пастухов, — заметил Халэд, — и не сказал бы, что излюбленным предметом их разговоров была философия. Они больше интересовались женщинами.

— Эта тема также затрагивается в эклогах, но ее настолько идеализируют, что трудно понять, о чем идет речь. — Итайн глубокомысленно подергал себя за мочку уха. — Думаю, это какая-то болезнь, — продолжал он. — Чем более цивилизованными становятся люди, тем охотнее они романтизируют простое буколическое существование, отвергая всю его грязь и тяжелый труд. Наши поэты — те, что поглупее, — неизменно проливают потоки слез над пастухами и, само собой, пастушками. Без пастушек, сами понимаете, было бы не так интересно. Аристократы время от времени проникаются горячей любовью к пасторальной традиции и в воплощении своих фантазий доходят до немыслимых пределов. Отец императора Сарабиана даже выстроил недалеко от Саранта изрядно приукрашенную овцеферму. Он и его двор обычно ездили туда летом и месяцы напролет притворялись, что пасут чудовищно раскормленных овец. Их грубые рубахи и кафтаны были сшиты из бархата и атласа, и они часами просиживали с мечтательным видом, сочиняя дурные стихи и не замечая, как овцы разбегаются во все стороны. — Итайн откинулся в седле. — Пасторальная литература, в сущности, безвредна. Она глупа, чересчур чувствительна, и поэты, пристрастившиеся к ней, заливают читателя потоками нравоучений. Самое трудное в любом жанре литературы — найти оправдание его существованию. Литература ведь не служит никаким практическим целям.