Елена Грушковская - Багровая заря

— Какофо ты назыфайтт? Тфой имя?

— Аврора Магнус, — сказала я.

— Сколько тебе фпаяйтт имели?

— Что, простите? — не поняла я.

Он хрюкнул.

— Ну, сколько лет? Срок? — уточнил он свой вопрос.

— Пять лет, — ответила я. — Это немного.

— Таа, этто не ест шипко много, — усмехнулся он. — Но это если на фоле. А тут один гот за десятт идёт, ха-ха! Пят помножит на десятт — фыходит полсотни, точно так!.. Это и естт тфой настоящий срок, милочка…

— Что, такие плохие условия? — пробормотала я.

Ингвар снова ухмыльнулся — правда, беззлобно.

— Тут тугофато тебе придётся. Если ф тебе тух слабий, мошно и ноги протянутт… Анабиоз, точно так. Слабост, упадок силы, анабиоз. Знаешь?.. Попал в него — считай, тебя нет. И никто с тобой возиться не станет. Тогда тебе на шею камен — и в море. На отин заключённый меньше, ха-ха! Корм тля рыпка. Тут ф море такие зубастые рыпка плавайтт, такие голодний… хам! — Ингвар щёлкнул зубами и осклабился в клыкастой улыбке. — И от тебя осталась полофина.

От его «хам!» я вздрогнула. Увидев моё выражение лица, он негромко засмеялся.

— Это тебе к сфедений. И такой исход естт возмошен, таа. Na gut. — Ингвар решительно поднялся, вытирая фартуком лицо и обтирая об него же бритву. — Причёску пудем делайтт, кака тут фсем полошена.

Достав из шкафчика коробочку, он открыл её. Там лежало несколько складных бритв, и он стал выбирать, пробуя на ногте.

— Какой тут самий острий? Аха, фот этот.

Выбрав, на его взгляд, самую острую бритву, он взял миску с мыльной пеной, которой только что пользовался сам, и протянул мне:

— На.

Я взяла липкую миску, а Ингвар, забрав правую половину моих волос в пучок, одним взмахом лезвия отхватил её. Отрезанный пучок он бросил в огонь, и сразу противно запахло палёным волосом. Так же он поступил со второй половиной моих волос. Это было ещё не всё. Густо намылив мне голову из миски, которую я держала, он забрал у меня её и велел сложить руки в пригоршню. Лезвие начало скрести мне череп, а в руки мне шлёпались мыльные ошмётки моих волос.

— Ничефо, ничефо, — утешал Ингвар. — Тут фсе так ходитт. Пыла пы тфой колофа на месте! Это ест клафное, мой торогуша. Dein Kopf ist an Ort und Stelle! Фсё не ест так плохо.

Заострённый с одного края небольшой кусок металла сделал мою голову гладкой, как бильярдный шар, вместо того чтобы такой же кусок металла гораздо большего размера и массы отделил её от моего тела — таков был смысл утешения, которым Ингвар сопроводил процесс очищения моего черепа от волосяного покрова. Проведя ребром ладони по моей шее, а потом над моей свежевыбритой макушкой, он засмеялся:

— Чувствуешь разницу? (Позвольте мне больше не передавать его ужасный немецкий акцент.) Она всего дюймов в десять, но, согласись, как эти десять дюймов всё меняют!

Я согласилась, что разница весьма существенная — такая существенная, что мороз пробирает по коже. С такой причёской здесь ходят все заключённые независимо от пола, сказал Ингвар, в том числе и он сам, так что расстраиваться не имеет смысла.

5.4. Номер двадцать семь

— Бери тазик и неси сюда, — сказал Ингвар.

Я взяла один из тазиков, стоявших на уступе стены вдоль каменного бассейна, и Ингвар, зачерпнув ковшик воды из закопчённого бачка, гревшегося у камина, подмигнул.

— Хочешь помыться горячей водичкой? Ладно, так уж и быть, на. — Он вылил ковшик в тазик. — Вообще-то, это роскошь: для заключённых сойдёт и холодная. Но тебе как новенькой сделаем поблажку. Ты и так в шоке от всего, что с тобой случилось.

Он вылил в мой тазик ещё один ковшик горячей воды, дал мне кусок дешёвого мыла и потрёпанную мочалку. Этим количеством воды я и должна была довольствоваться. Забравшись в отделение каменного бассейна, я поставила тазик перед собой на уступ, зачерпнула немного воды ковшиком и облилась.

— Водные процедуры и смена исподней одежды — каждые две недели, — сообщил тем временем к моему сведению Ингвар. — Верхнюю робу положено менять на чистую раз в полгода.

Намылившись с головы до ног, я растёрлась мочалкой и облилась водой. Пока я обтиралась старым и грубым полотенцем, Ингвар положил на скамейку стопку одежды: куртку и штаны неопределённого серого цвета, а также круглую шапочку того же оттенка. Исподнее — рубашку с треугольным вырезом ворота и нижние штаны — он положил рядом, а на пол поставил пару грубых сапог. К ним прилагалось нечто вроде портянок.

— В этом ты и будешь ходить здесь все свои пять лет. Привыкай.

Облачившись во всё это, я вдруг испытала невыносимый стыд — даже несмотря на то, что моя лысая голова была прикрыта шапочкой.

— Ничего, — сказал Ингвар, похлопав меня по спине. — Привыкнешь.

Пожалуй, он был неплохим парнем, хоть и походил на кусок сала. К сожалению, того же самого я не могла сказать об охране: сопровождая меня в камеру, эти двое всю дорогу отпускали в мой адрес издевательские шуточки. Я терпела это, сцепив зубы, но когда один из них шлёпнул меня по заду, я не вытерпела. Развернувшись, я занесла кулак, но и только. Моя рука была перехвачена и заломлена за спину, щека сплющилась о холодную каменную кладку стены, а мои ноги широко разбросали в стороны. Шею мне защекотало острие сабли, а на ухо с ненавистью зашипел гадкий холодный голос:

— Ты, сука! Слушай сюда, тварь. Ты — никто, ноль, скотина, у тебя нет никаких прав. Мы знаем, что ты сделала. Лёгкой жизни не жди. А будешь рыпаться…

И он приблизительно показал мне, что меня ожидает, если я буду рыпаться. Кулаки у них были чугунные. Подняв меня с пола, они толкнули меня вперёд.

— Не оборачиваться! Смотреть вверх!

С приставленной к шее саблей я дошла до самой двери моей камеры под номером 27.

— Отныне ты номер двадцать семь, тварь.

Меня втолкнули внутрь, и дверь за мной закрылась.

5.5. Дарт Вейдер

Моё личное пространство, предоставленное мне на ближайшие пять лет, представляло собой тридцать шесть кубометров воздуха — три метра в длину, три в ширину и четыре в высоту. На высоте трёх метров тускло светилось полукруглое оконце с толстыми прутьями решётки. В стену был ввинчен железный откидной каркас с сеткой, на котором лежал голый матрас и подушка без наволочки. Потолок и стены поблёскивали от инея.

Сев на койку, я обхватила себя руками. Рёбра болели от ударов. Всё, что я могла, — это скалиться и глухо рычать сквозь стиснутые зубы. Ну что, Оскар? Как гладко и складно ты говорил, когда описывал мне ужасы человеческой пенитенциарной системы, но почему-то ни словом не обмолвился о том, что и у хищников есть что-то в этом роде. Зачем ты вытащил меня из одной тюрьмы, чтобы потом бросить в другую, ещё худшую? Ну, спасибо, удружил!