Флоринда Доннер - Жизнь-в-сновидении

Но в тот момент слова сорвались с моих губ совершенно бесконтрольно. — Я знаю, что я сновижу-наяву, вот и все. Я чувствовала, что приближаюсь к новому, более глубокому уровню понимания, но все еще не могла постичь его. — Мне хотелось бы знать, когда это я заснула? — спросила я.

— Я уже говорила тебе, что ты не спишь. Ты сновидишь наяву.

Я непроизвольно рассмеялась тихим нервным смешком. Она не заметила этого либо не придала значения.

— Когда состоялся переход? — спросила я.

— Когда смотритель помогал тебе пересечь чапарраль, а ты сосредоточилась на том, чтобы ступать по золе.

— Он, должно быть, меня загипнотизировал! — воскликнула я не слишком вежливым тоном. И тут я что-то бессвязно заговорила, путаясь в словах, неся бессмыслицу, пока наконец не расплакалась, обвиняя их всех.

Эсперанса наблюдала за мной молча, приподняв брови и широко раскрыв от удивления глаза.

Я тотчас устыдилась собственной вспышки, но в то же время была рада, что выговорилась, потому что на меня короткой волной накатило облегчение, как это бывает после резкого столкновения.

— Твое замешательство, — продолжила она, — происходит от твоей способности легко переходить из одной степени осознания в другую. Если бы ты, как все остальные, тяжкими усилиями достигла гладкого перехода, тогда ты бы знала, что сновидение-наяву — это не гипноз. — Она немного помолчала и тихо закончила: — Сновидение-наяву — это самое утонченное состояние, которого может достигнуть человек.

Она отвела взгляд куда-то в комнату, словно более точные объяснения мог дать ей кто-то, скрывающийся в тени. Затем она повернулась ко мне и спросила: — Ты ела что-нибудь?

Резкая смена темы застала меня врасплох, и я начала заикаться. Овладев собой, я рассказала ей, что действительно поела пирожков. — Я была так голодна, что даже не стала их разогревать; они были такие вкусные.

Лениво играя шалью, Эсперанса попросила меня подробно рассказать, что я делала после того, как проснулась в комнате Флоринды.

Как если бы мне дали напиток, заставляющий говорить правду, я выболтала гораздо больше, чем собиралась. Но Эсперанса, похоже, ничего не имела против того, что я рыскала по комнатам женщин. Не произвело на нее впечатления и то, что я знала, кому какая комната принадлежит.

Однако ее бесконечно заинтересовала моя встреча со смотрителем. С улыбкой откровенного ликования на лице она слушала мой рассказ о том, как я приняла за нее этого человека. Когда же я упомянула, что в какой-то момент готова была попросить его спустить штаны, чтобы проверить его половые органы, она согнулась пополам на циновке, визжа от хохота.

Она склонилась надо мной и вызывающе прошептала на ухо: — Я развею твои опасения. — В глазах ее сверкнул озорной огонек, и она добавила: — Я покажу тебе свои.

— В этом нет нужды, Эсперанса, — пыталась я ее отговорить. — Я нисколько не сомневаюсь, что ты женщина.

— Никогда нельзя быть уверенным, кто ты на самом деле, — небрежно отмела она мои уговоры. Невзирая на мое смущение, вызванное не столько ее неминуемым обнажением, сколько мыслью о том, что мне придется смотреть на ее старое морщинистое тело, она улеглась на циновку и с большим изяществом медленно подняла юбки.

Мое любопытство взяло верх над смущением. Я уставилась на нее, раскрыв рот. Трусиков на ней не было. Не было и волос на лобке. Ее тело было невероятно юным, плоть крепкой и упругой, с тонко очерченными мускулами. Вся она была одного цвета, ровного розового с оттенком меди. На коже не было ни растяжек, ни разбухших вен: ничто не обезображивало ее гладкого живота и ног.

Я протянула руку, чтобы коснуться ее, словно мне нужно было убедиться в том, что ее шелковистая гладкая кожа существует на самом деле, а она раскрыла пальцами половые губы. Я отвернулась, но не столько от смущения, сколько борясь с противоречивыми чувствами. Дело здесь было не в наготе, мужской или женской. В доме я росла довольно свободно; никто особенно не заботился, чтобы не попадаться другим на глаза нагишом. Во время учебы в школе в Англии я однажды летом получила приглашение провести пару недель в Швеции, в доме подруги у моря. Вся семья принадлежала к колонии нудистов, и все они поклонялись солнцу каждой клеточкой своей обнаженной кожи.

Вид нагой Эсперансы был для меня чем-то совершенно иным. Меня охватило ни на что не похожее возбуждение. Женские половые органы никогда прежде не привлекали моего особого внимания. Разумеется, я тщательно изучила себя в зеркале со всех мыслимых точек. Приходилось мне видеть и порнографические фильмы, но я их не только невзлюбила, но даже сочла оскорбительными. Столь близкая нагота Эсперансы потрясла меня, потому что я всегда считала свои сексуальные реакции чем-то само собой разумеющимся. До сих пор я полагала, что коль скоро я женщина, то и возбудить меня может только мужчина.

Когда Эсперанса вдруг поднялась с циновки и сняла блузку, я громко охнула и уперлась глазами в пол, пока от моего лица и шеи не отхлынуло лихорадочное щекочущее ощущение.

— Посмотри на меня! — нетерпеливо потребовала Эсперанса. Глаза ее сверкали; щеки горели. Она была совершенно нагая. У нее было хрупкое, изящное тело, но оно казалось больше и крепче, чем в одежде. Ее груди были упруги и остры.

— Потрогай их! — скомандовала она тихо и маняще.

Ее слова эхом прокатились по комнате, как бесплотный звук, гипнотизирующий ритм, наполнивший колебаниями воздух, не звук даже, а пульсация, которую нельзя услышать, но можно только ощутить, которая становилась все мощнее и ускорялась, пока не слилась с ритмом моего сердца.

Потом все, что я услышала и почувствовала, — был смех Эсперансы.

— А может, смотритель все же прячется где-нибудь здесь? — спросила я, когда оказалась в силах заговорить. Меня внезапно одолела подозрительность и чувство вины за собственную дерзость.

— Надеюсь, нет! — воскликнула она в таком замешательстве, что я засмеялась.

— Где же он? — спросила я.

Ее глаза широко раскрылись, потом она улыбнулась так, словно собиралась рассмеяться. Но она тотчас стерла с лица веселье и серьезным тоном заявила, что смотритель должен быть где-то в усадьбе и что он присматривает за обоими домами, но в любом случае ни за кем не шпионит.

— Он и в самом деле смотритель? — спросила я, стараясь, чтобы это прозвучало скептически. — Я не хочу злословить на его счет, но с виду он ни за чем не в состоянии присматривать.

Эсперанса, хихикнув, сказала, что его тщедушность обманчива. — Он на многое способен, — уверила она меня. — Ты должна держать с ним ухо востро; он любит молоденьких девушек, особенно блондинок. — Она наклонилась поближе и, словно боясь быть подслушанной, шепнула мне на ухо: — А к тебе он не приставал?