Владимир Ленский - Проклятие сумерек

– С разницей почти в год, – добавил Ренье.

– Не важно. – Глаза Пиндара заблестели, он начал улыбаться. – До чего ловкий ход! И платить пришлось только за одного, а не за двоих, и на экзаменах вы могли подменять друг друга… Я только слыхал о таких штуках, но прежде никогда не видел, как их проделывают.

– Ну, так полюбуйся, – фыркнул Ренье. – Когда еще представится подобный случай?

Продолжая разговаривать, они двинулись дальше по анфиладе – к далекой двери, раскрытой впереди множества нанизанных на единую нить комнат.

Если смотреть со стороны, можно было подумать, что молодой господин выехал на прогулку в компании почтенных доверенных слуг, двоих мужчин среднего возраста. Все проистекало чрезвычайно мирно. Кругом расстилались поля, покрытые нежной зеленью. Иногда дорога шла под уклон и в конце концов пересекала блестящую синюю ленточку реки. Кони переходили воду вброд или ступали на мост, и тогда деревянный настил весело гремел под копытами.

Пиндар и Ренье ехали молча, даже не глядели друг на друга. Ренье ощущал странную угрозу в происходящем. Несмотря на внешнюю идиллию загородной прогулки и на определенное озорство их цели – найти призрака и потолковать с ним по душам, – в манерах Гайфье ощущались агрессивность и, пожалуй, обида.

Ренье слишком хорошо помнил Талиессина, чтобы не распознать знакомых признаков в поведении его сына. Мальчик то принимался погонять без нужды коня, то вдруг оборачивался и бросал на своих спутников сияющие взгляды, то разражался смехом в ответ на свои мысли.

Покосившись на мрачного Пиндара, Ренье решил было, что тот также озабочен настроением своего подопечного. Ренье готов был уже заговорить об этом с Пиндаром, как вдруг поэт произнес:

– Хорошо бы остановиться и освежиться.

Ренье протянул ему кувшин с вином, уже початый, но Пиндар с важностью покачал головой:

– Должен хоть кто-то из нас сохранять трезвый рассудок и ясную голову.

– А, – сказал Ренье и сделал большой глоток.

Мальчик крикнул:

– Кажется, я вижу нашу гостиницу!

– Это не она, – возразил Ренье. – До нашей еще несколько часов.

– Освежимся в этой, – снова сказал Пиндар.

– Нет уж, – возмутился Гайфье, – мы будем ехать и ехать, пока не окажемся на месте. В конце концов, я твердо намерен там заночевать и расспросить призрака хорошенько. Кто боится, может оставаться здесь.

В глубине души он боялся, что Пиндар согласится принять его приглашение, но поэт только сжал зубы и молча проехал мимо гостиницы. Последняя надежда на спасение для него миновала.

Поравнявшись с обоими своими спутниками, мальчик повернулся к Пиндару.

– Я подумываю о том, чтобы поступить в Академию, – заговорил он. – Хочу просить об этом отца, когда он в очередной раз вспомнит о моем существовании.

– Разумное желание, – сдержанно отозвался Пиндар. – Кроме неплохого образования, Академия дает друзей на всю жизнь.

Ренье отчетливо фыркнул. Пиндар повернулся в его сторону:

– Почему ты смеешься, Эмери?

– Потому что я не Эмери…

Пиндар чуть покраснел.

– Не пойму, учился ты с нами или нет. Что было правдой, а что ложью? Загадка.

– Распознать правду и ложь всегда бывает исключительно трудно, – подхватил Гайфье. – Не так ли, Эмери?

– Разумеется, – невозмутимо отозвался Ренье. – Ложь – неизменный спутник творческих натур.

– Например, композиторов? – прищурился мальчик.

– Музыка – единственное искусство, где нет вранья, – вздохнул Ренье. – Именно поэтому Эмери никогда не лжет. В отличие от своего младшего брата-близнеца.

– Так вы признаетесь в том, что лжете постоянно, господин Ренье?

– Это мое ремесло, к тому же недурно оплачиваемое, – сказал Ренье и подбоченился. – Полагаю, я в нем преуспел.

Он болтал первое, что приходило в голову, не переставая пристально наблюдать за своим юным собеседником. Гайфье, обычно открытый и веселый, ни разу не улыбнулся от души. Просто растягивал губы или издавал отрывистые, резкие звуки: «Ха, ха».

Да, знакомые признаки. Когда – ныне покойная – королева приказала Ренье, дворянскому недорослю, стать другом Талиессина, для него наступило интересное и трудное время. Наследник был замкнутый юноша, склонный к недобрым выходкам. Но Ренье справлялся с этим. И в конце концов преуспел. Тогда он был молод и полон жизненных сил. Пятнадцать лет назад.

– Как ложь может стать ремеслом? – спросил сын Талиессина.

– Что? – Ренье с трудом очнулся от задумчивости.

– Я спросил, каким образом вы так чудесно устроили свою жизнь, что вранье сделалось вашим хлебом? – повторил вопрос Гайфье.

Пиндар насмешливо прищурился. Ренье поймал его взгляд, и вдруг вся душа Пиндара обнажилась для него в этом взгляде. Так смотрит один холуй на другого, впавшего в немилость. Торжество светилось в глазах Пиндара: теперь, когда соперник вот-вот будет устранен, все крошки с господского стола упадут только в одну жадно раскрытую пасть!

В это мгновение Пиндар умер для Ренье. Их общая юность, споры о сущности прекрасного, «эстетика безобразного», за которую так жестоко доставалось Пиндару от других студентов, даже трогательная дружба Пиндара с напыщенной девицей Софеной – все это было обесценено и умерщвлено одним-единственным взглядом.

Ренье сказал:

– Лгут актеры, разыгрывая совсем не тех людей, которыми являются. Лгут поэты, слагая стихи о чувствах, которых никогда не испытывали. Лгут такие, как я, – живущие за счет скучающих женщин. Но все мы искренни и потому не опасны.

– Разумеется, – пробормотал Гайфье. – Кинжал – не лжет, он искренен. Но опасен.

– Не особенно, если он в ножнах, – возразил Ренье.

– А если нет?

Пиндар вмешался:

– Оружие опасно всегда, и не следует обольщаться на сей счет.

– В таком случае что есть оружие? – живо повернулся к нему Ренье. – Шомпол? Табурет? Тяжелое глиняное блюдо? Осколок стекла? Любой предмет в умелых руках превращается в оружие.

– Черепица, – вставил Гайфье. – Не так ли, любезный Эмери?

– Музыка не лжет, – продолжал Ренье, не поняв намека. – Лжет только человеческое сердце. Но там, в самой его глубине, оно все равно знает о своей лжи. Тем и опасна музыка, что обращается к его правде.

– Ты рассуждаешь совершенно как композитор, – заметил Пиндар. – Может быть, ты все-таки Эмери?

– Хорошо, я Эмери, – сдался Ренье. – Если это тебе удобнее.

– Удобство – великая вещь! – изрек мальчик. – Интересно, можно ли убить другого человека ради собственного удобства?

– Такое происходит сплошь и рядом, – с самым серьезным видом произнес Ренье. – Мой брат композитор убил своего кучера за то, что тот фальшиво пел и постоянно сбивался с дороги.