Кэйтлин Свит - Узор из шрамов

Тем весенним вечером, когда пришла Грасни, Селера уже уходила.

— Сегодня она великолепна, — сказала Селера, махнув на меня рукой. — Наверняка она расскажет тебе что-нибудь впечатляющее, если ты осмелишься попросить.

Я фыркнула. Грасни никогда не пришла бы ко мне ради прорицания. Она считала, что провидец не должен просить о том, чтобы кто-то смотрел его Узор: так говорили наши учителя, объясняя важность чистоты видения и сохранения силы. Селере нравилось нарушать правила. То, что Телдару знал об этом и даже поощрял, делало нарушения еще слаще.

Грасни верила, что видящий и видения должны быть отделены друг от друга. Она утверждала, что не хочет знать, куда ведет ее Путь. Она делала выговоры молодым ученикам, если мы находили их с кастрюлями воды и шариками воска, украденными из классной комнаты или из наших столов.

— Я знаю, что вы собираетесь сделать, — говорила она своим мягким, ворчливым голосом, а они съеживались при виде нас. — Но вы не должны. Все, что вам требуется знать о своем Пути, это то, что вы прорицаете другим людям. Вы отдаете, а не берете. Вы слишком важны. Понятно?

Селера брала. И просила меня ей помогать. Грасни никогда так не делала. До того вечера.

Но прежде она спросила:

— Почему ты все время ее пускаешь?

Селера ушла, оставив после себя аромат духов, которые отец присылал ей в крошечных пузырьках из далекой страны, где не было дождей. Духи пахли как срезанные и подгнившие цветы. После прорицания, когда все мои чувства обострялись, запах казался невыносимым.

— Она меня развлекает, — ответила я, едва ворочая языком.

Сегодняшние видения были беспорядочны, как всегда: отрубленная рука с изумрудами вместо ногтей; волк с кошкой в зубах. «Яблоня, — сказала я. — Женщина, танцующая у реки».

Я ждала от Грасни уже привычных резких и насмешливых комментариев, но она молчала. Она села, потом встала, подошла к кровати и вернулась к окну. Она смотрела на листья в лунном свете — после долгой, морозной зимы все они, наконец, раскрылись, — а потом вернулась к кровати. Я наблюдала за ней, вновь поражаясь тому, как плохо сидит на ней одежда. Она была цветущей молодой женщиной — тогда нам исполнилось девятнадцать, — но ее платья были слишком большими и бесформенными. (Однажды Селера сказала, чтобы она прекратила воровать из замка занавески). Глядя на Грасни, я всегда начинала чувствовать себя лучше, хотя из-за этого мне было стыдно.

— Грасни, перестань ходить туда-сюда.

Она развернулась; ее платье приподнялось и медленно опустилось.

— Извини. Я просто…

Прежде я никогда не видела, чтобы она не могла найти слов.

— Грасни, что?

Она подняла веснушчатую руку и закрыла ладонью глаза.

— Я хочу, чтобы ты для меня прорицала.

Я засмеялась, она — нет.

— Нола. — Она все еще не опускала руку, закрывая все, кроме рта. — Не усложняй еще больше.

— Я… ладно. Это… — Теперь мне было трудно подобрать слова, а в животе стало холодно и тяжело. — Это как-то связано с твоим братом? — Я знала, что он присоединился к группе повстанцев в северном Лорселланде, чьи правители запрещали народу прорицать и даже говорить об этом. Грасни рассказывала мне о вещах, о которых иначе я бы не узнала: о политике, несправедливости, насилии и скандалах за нашими стенами.

— Нет, это… — Она опустила руку. Ее глаза сияли, но не от смеха — от голода, который делает людей беспомощными и жадными. — Кое о ком другом — об одном стражнике. Силдио.

— Мужчина. — Мой голос оказался жестче, чем я ожидала, но внутри все похолодело. Я без зазрения совести использовала свои проклятые глаза и слова, прорицая для Селеры и других людей, которых я не знала и о которых не беспокоилась, но Грасни? — Ты хочешь, чтобы я смотрела твой Узор и Путь из-за мужчины?

— Знаю, я тебе даже не намекнула, никогда о нем с тобой не говорила, но мне было слишком стыдно; меня волнуют серьезные вещи, я сильнее, умнее, чем все это — но на самом деле нет, Нола. — Она глубоко вздохнула и подняла глаза к потолку. — Пожалуйста, не смотри на меня так, словно я отрастила хвост. Не заставляй меня еще и клыки отращивать. Тогда я начну говорить глупости, и…

— Подумай об этом, — сказала я. — Подумай о правиле, которое ты нарушаешь и о котором всегда напоминаешь детям. «Вы для этого слишком важны» — помнишь?

— Когда это ты беспокоилась о правилах?

— Речь не обо мне! Речь о тебе, о том, что важно для тебя! А кроме того, ты всегда высмеивала девушек, которые приходили к тебе и спрашивали о любви.

Она улыбнулась так, как я никогда раньше не видела — едва заметно и осторожно.

— Что ж, теперь пришла твоя очередь смеяться.

— Грасни, пожалуйста! — Еще одна мольба, хотя я понимала, что толку от этого не будет.

Из складок широкого платья она вынула медное зеркало. Оно было маленьким (уместилось на ладони). Десять лет назад Грасни привезла его сюда из дома. С ним она прорицала в свой первый раз, когда об этом попросил ее брат (у него не было дара, но он отчаянно его хотел). Она передала мне зеркало, и я его взяла. Провела пальцами по краям и, несмотря на страх, ощутила живое предвкушение.

— Скажи мне, Нола, — произнесла Грасни. — Скажи, куда приведет меня Путь.

После Селеры образы Грасни были яркими. Цветы ликаса и водопад, улыбающаяся женщина и толстые пальцы младенца. Здесь были тени, но лишь по краям.

Когда яркость ушла, я подняла глаза. Грасни прислонилась к стене. Она была бледной; темно-красные и коричневые веснушки выглядели серо-синими. На коже плясали и другие пятна, остатки моего видения, которые скоро должны были исчезнуть вместе с головокружением. Я хотела улыбнуться, попыталась, но ничего не вышло.

«Ты будешь счастлива».

— Я видела море теней. Грозовые облака и молнии.

Ее плечи опустились.

«Ты обрежешь волосы: они будут короткими, кудрявыми, и тебе это пойдет».

— Пустая колыбель.

«О нет. Пустая колыбель? Она никогда в это не поверит, решит, что я преувеличиваю, чтобы над ней посмеяться». Но она отвернулась. «Нет, это неверные слова, это ложь».

Как правда могла так громко звучать у меня в голове и не вырываться наружу? Где пути, которые он изменил и обрезал? Я должна была их найти. Я потянулась внутрь, чтобы увидеть, почувствовать, но там не было ничего, кроме белой боли. Это происходило при всех моих попытках, и я останавливалась — до сегодняшнего дня. Но теперь это было важно: она — мой друг.

— Море теней, — Грасни вновь улыбалась. Эту улыбку я знала: ее кривая «ну конечно». — Кажется, я поняла, где это. Обещаешь меня там навестить?